Для юных и любознательных.

Улица. Фонарь. Утопия.
Исследование главного русского города-проекта методом Александра Блока, проведенные Игорем Найденовым.

Стартовать от музея-квартиры поэта, пройти по Санкт-Петербургу его любимым маршрутом — своеобразной петлей, как двигался сам Блок от своего дома и обратно, через кабаки и трактиры. Пообщаться за выпивкой с петербуржцами и написать репортаж. Редкий случай, когда редакция, давая корреспонденту задание, поощряет пьянство на производстве. Без ста граммов разве станешь рассуждать о том, что же такое Питер — реально существующий город или морок, Китеж-град, утопия, каким он и задумывался
Игорь Найденов поделиться:
20 ноября 2014 размер текста: aaa
Впервом же питейном заведении на улице Декабристов ко мне за столик подсел элегантно одетый гражданин. Вороного оттенка костюм, в тон ему шарф, штиблеты. Вот только лица никак не вспомнить.
— Прошу прощения, вы, кажется, приезжий. По делам в Санкт-Петербурге или за катарсисом? — спросил он, призывно покачивая в пальцах графин с водкой.
— Нечто среднее, — говорю.
— Тогда угощайтесь. — Незнакомец небрежно плеснул в мою рюмку до краев, даже с перебором.
Я выпил. Тут-то все и началось.

Пошел и утопился.

В «Сапсане» из Москвы в Питер рядом со мной сидит строгая старушка с внешностью смотрительницы из Эрмитажа и читает увесистый труд историка, исследователя Санкт-Петербурга Льва Лурье. Краем глаза я пробежал абзац про зверства банды Леньки Пантелеева. Запомнился питерский образ «жизнь на краю жизни».
И публика-то вся в поезде подобралась старушке под стать. Звонки мобильных телефонов поотключали, как просили по громкой связи, чтобы не мешать окружающим. Прежде чем откинуть спинку кресла, спрашивали разрешения у позади сидящего. Везде слышалось «будьте любезны» и «nice day». Прямо девять вагонов сплошь академиков Дмитриев Сергеевичей Лихачевых.
Это — Питер.
— Я тут собрался написать про ваш город как футуристический проект. Вам какое из двух существующих определений утопии ближе: место, которого нет, или место благости? — спрашиваю попутчицу.
— Мне нравится третье. Пошел и утопился.
Старушка отчасти права. В Питере всегда есть множество возможностей красиво покончить с собой, а в ноябре появляется еще и желание. Это чувствуется, как только выходишь из поезда на перрон Московского вокзала под душераздирающие звуки каких-то оперных арий, несущихся из плохо отрегулированных громкоговорителей.
Я убежден, что для поездки в тот или иной город нужно выбирать сезон, который больше всего подходит городу стилистически и позволяет добраться до самой его сути. Для Сочи, например, это бархатный сентябрь. Для Москвы — гастрономический январь. Для Питера — суицидальный ноябрь. То самое время, когда с темного низкого неба сыплется каша из воды и снега. Самая подходящая погода для пьющих, самоубийц и пьющих самоубийц.

Хорошо

Впрочем, в Москве говорят: какая погода сейчас в Питере, такая и будет у нас через два дня. Вот уж действительно: два города, связанные одним «Сапсаном» и одним антициклоном.
После первой рюмки — спасибо незнакомцу — на смену животной тоске приходит чувство легкой восторженности. Попадающая за шиворот влага принимается уже не как каприз климата, а как его данность, к которой надо относиться смиренно, иначе — инфлюэнца, в лучшем случае. А в худшем — палата № 6. И еще питерские улицы. Их горизонтали под действием алкоголя немного искривляются в плоскостях, перпендикулярности перестают быть столь уж перпендикулярными, реальность чуть искажается. В общем, фрагментами Питер начинает смахивать на родной каждому закоренелому москвичу Кривоколенный переулок.
И здесь все просто. Если ты идешь по Питеру и тебе хочется пританцовывать, напевая что-нибудь из Джо Дассена, а не маршировать и отдавать приказы по-немецки, значит, ты, старик, уже слегка поддал.
Как там у нашего вымышленного поводыря Блока в «Незнакомке»? «Ты право, пьяное чудовище! Я знаю: истина в вине».

Непрощенный

Сергей. Откуда он взялся? А откуда в Питере вообще берутся собутыльники на час: из дворов-колодцев, заплеванных парадных, подворотен, пахнущих мочой. Вот и Сергей — шел себе и шел по своим делам. А потом на короткий миг стал частью моей жизни и «пьяного маршрута» Блока.
В поисках подходящего кабака мы с Сергеем идем по Невскому проспекту. Вернее, он несется, а я еле за ним поспеваю. Хотя предполагалось, что это будет неспешная, почти экскурсионная прогулка.
— Ты куда так спешишь? — спрашиваю.
— Я несколько лет назад со второго этажа упал, — говорит Сергей. — Колени сломал. Потом долго лечился. А сейчас пытаюсь загладить свою вину перед коленями — они же были без движения. Поэтому и хожу так быстро. Понятно?
Что же тут непонятного. Обычное дело — испытывать вину перед коленями.
Это — Питер.
Вообще говоря, мало где еще, кроме Питера, встретишь столько проявлений социального безумия — в безобидном, разумеется, смысле. Один связь с космосом устанавливает через свои волосы, другой открывает семейную артель по выпуску фараоновых цилиндров, третий банально оденется кришнаитом и давай кормить на улице всех подряд прохожих бесплатным вареным рисом.
А у Сергея, допустим, дельфины. Еще у него за спиной срочная служба в Чечне, рядовым. И бессрочная служба в театре, актером. Но теперь Сергей работает в питерском дельфинарии: комментирует представления. Он может долго рассуждать о том, что дельфины лучше человека: умнее, щедрее на эмоции, лучше закалены физически и духовно.
— А знаешь ли ты, что человек использует десять процентов возможностей своего мозга, а дельфин в два раза больше? Причем объем мозга у дельфина больше. И еще у них есть место подвигу: если в сеть попала группа дельфинов, то один тянет сеть вниз, дает возможность выбраться другим, а сам остается и погибает.
— А стихи они случайно не пишут?
— Ты зря смеешься. Я уверен, что у них есть письменность, только мы еще не можем обнаружить, ума не хватает.
Немного поплутав в переулках, мы находим то, что нужно: кафе «Журнал». Место — достойное. Из-за климата значительную часть свободного времени питерцы проводят в помещениях. Наверное, поэтому даже самая последняя пышечная здесь обставлена почти изысканно.
Сергей наливает. Мы немедленно выпиваем. За Питер, разумеется, за его творческое начало.
— Помню, собралась в одном из дворов компания молодых артистов. Все уже хорошие, кто-то уже с кем-то подрался, сходил в травмопункт и вернулся с перевязанной рукой. У кого-то гитара, как полагается. В общем, классическая питерская картина: вечно молодые, вечно пьяные. И тут один из нас, самый датый, вдруг начинает читать Есенина. Пьяная слюна изо рта, того гляди свалится на асфальт, но читает ведь — да как! И вот тогда я понял две вещи. Что именно в таком, как чтец, состоянии находился и сам автор, когда писал это стихотворение. И что именно в таком, как автор, состоянии должен находиться чтец, чтобы верно передать стихотворение.
— Но постичь это можно лишь на тонком уровне, измененным сознанием?
— Да, этого не потрогать. Утопия, словом.
— И Есенин — это, наверное, водка.
— А Блок — коньячок и шампанское.

Остроумные дельфины

Где водка, там обязательно и разговоры об истории Санкт-Петербурга. Традиции, архитектура, пыль времен, то да се. Тем временем обслуживающий нас официант снисходительно ухмыляется.
— Позвольте спросить, чему это вы так? — спрашиваем мы его.
— Просто я — сириец, — говорит он. Чисто по-русски, даже по-питерски. — Моему родному Дамаску больше четырех тысяч лет. Так что на фоне Дамаска Санкт-Петербурга с его жалкими тремя веками как бы и нет вовсе.
Мы снова выпиваем. Теперь уже за Дамаск.
Дыша духами и туманами, но главным образом все-таки перегаром, в кафе проникает дама. Я бы даже сказал, Дама Пик. Она в плюшевом синем платье и без переднего зуба. Слегка качаясь, Дама подходит к нашему столику и произносит: «Господа, выручите женщину. Всего пять рублей. Вы же видите: я вся измотана корпоративами».
Какая ослепительная ложь, какая ошеломительная выдумка. То ли девушка, а то ли виденье, словом.
Это — Питер.
Вслед за дамой в кафе «Журнал», оставляя на полу влажные следы, заплывает косяк дельфинов. Рассаживается в соседнем зале. Уныло пьет пиво. Требуется зрительное усилие, чтобы понять, что это все-таки не дельфины — ведь так сразу да на расстоянии объем мозга не определишь, — а болельщики футбольного «Зенита». Их команда потерпела первое в сезоне поражение. Они сетуют на незавидную судьбу футбола в России с ее заснеженными полями и бесталанными футболистами. Кто-то предлагает называть российскую сборную зерокампеонами по аналогии с пентакампеонами-бразильцами. Зло, но остроумно. Может, все-таки дельфины?

Самость города берет

Иван. Он, так же как и Сергей, появился граммов на сто пятьдесят, не больше. Откуда-то из инфернальных отверстий в закоулках Литейного проспекта. Сели, выпили. Локально — за музыкальное искусство Санкт-Петербурга. Иван (Ник Тихонов) играет на барабанах в группе Dizzy Jazz, пишет тексты. А его полуторогодовалый сын играет на его нервах, когда не хочет засыпать. Но у Ивана есть противоядие — Иосиф Бродский. Творчество Бродского действует на малыша усыпляюще.
Отбивая ритм пальцами по краю стола, искусственно грассируя, Иван затягивает «Колыбельную», подражая автору: «Привыкай, сынок, к пустыне, как щепоть к ветру, чувствуя, что ты не только плоть. Привыкай жить с этой тайной: чувства те пригодятся, знать, в бескрайней пустоте».
Это — Питер.
В Питере так повсюду: в какую сторону ни пойдешь — это все равно будут те самые 730 шагов Раскольникова к дому старухи-процентщицы; куда ни присядешь выпить с местным человеком, полезут на поверхность мертвые поэты: сначала акмеисты, потом символисты с футуристами, далее — везде: кафе «Сайгон», Бродский, Уфлянд, Вайль и обязательно, многократно, — Довлатов.
Выпили снова: за покойных Балабанова, Хвоста и Девотченко.
Здесь, в Санкт-Петербурге, вообще как-то чересчур, на мой вкус, легко думается о смерти — то есть о жизни прошедшей, а не о жизни будущей, возможной.
По радио передали, что на красной ветке метро не ходят поезда. Авария, теракт? Оказалось, пьяный упал на рельсы. Погиб? Может, и погиб. По уровню смертности Питер лидировал во все времена — независимо от экономической формации, стоявшей на дворе.
— Иван, как ты думаешь, а почему в Санкт-Петербурге никогда не было терактов? Тьфу-тьфу-тьфу, конечно.
— А какая будет выгода террористам, если они взорвут поздравительную открытку? Другое дело — Москва, кошелек.
— Открытка?
— Ну да. Открытка — и еще витрина. Ведь большинство жителей России никогда не были в Санкт-Петербурге, но все знают его по открыткам, фотографиям и картинам, которые запечатлели красоты исторического центра. Им кажется, что город весь такой, что Питер состоит из одних только дворцов и памятников и в нем нет и быть не может места, например, для Купчино — нашего спального пролетарского района. Отсюда и декларируемая любовь к городу. Ты когда-нибудь от кого-нибудь слышал, чтобы он сказал, что не любит Санкт-Петербург? А куда везут иностранцев, чтобы показать им, что не везде в России пьяные медведи играют на балалайках? Что есть еще и трезвые медведи, играющие на балалайках?
— То есть это такая общенародная платоническая любовь к прекрасной, но не существующей даме?
— Скорее к какой-то одной замечательной части ее тела.
— Выходит, что главная, а может, даже единственная функция Санкт-Петербурга — эстетическая.
— Погоди, вот перенесут столицу снова к нам — чем черт не шутит. Конституционный суд ведь переехал.
— Ты же сам в это не веришь?
— Верю — не верю, какая разница. Если Купчино нет на открытках, означает ли это, что его не существует?
А мне вот кажется, дело не в открытках, и терактов в Питере не было потому, что политикой тут никто не интересуется. Целый день хожу по кабакам — про Украину не было сказано и слова. А взрывы и политика — дела черные, они друг к другу липнут.
Кстати, совсем недавно мы с женой ездили во Львов, на украинский Запад. Ради эксперимента решили, что я буду представляться местным жителям москвичом, а жена — петербурженкой. Что вы думаете? Ко мне отношение было более чем сдержанным, в то время как жена пользовалась гостеприимством, предназначенным нам обоим. В результате я вынужден был тоже перейти на сторону Света.
Эйфория первых водочных капель и градусов на фоне тостов «не чокаясь» предсказуемо улетучилась. Наступила пора мрачного питерского вечера. Настало время перемещаться уже в обратном направлении. Жутко раздражает, что срезать угол негде.
— У нас для этого проходные дворы есть, — объясняет мне прохожий.
— Но их же знать надо.
— Так это только для своих.
Вот они все здесь такие — со своей особостью. А между тем передвижения по проходным питерским дворам — как по кишечнику анаконды: темно, сыро и страшно.
У аптеки около Обводного канала бомж академического вида в красной фирменной шапочке готовит себе коктейль из пива и настойки боярышника. Тянет, обобщая, сказать о нем: «И пьяницы с глазами кроликов…»
В приступе гуманизма захожу в соседний продуктовый магазин и покупаю для бомжа закусь — глазированный сырок. Протягиваю сырок бомжу. Он с благодарностью берет, но в ответ протягивает мне деньги — ровно столько, сколько я заплатил.
Это — Питер.

Дайте два кило свиньи

На случай предупреждения зубодробительной питерской тоски у меня в запасе имеется ярко-красная пилюля — Игорь Растеряев, поэт, композитор. Он хоть и непьющий, но почему бы не преодолеть вместе с ним часть блоковского маршрута — так сказать, его безалкогольный этап.
— Игорь, у тебя, коренного питерца, наверное, сложился в голове образ Санкт-Петербурга?
— Дай две минуты, сейчас что-нибудь навру, — отвечает он, посмеиваясь — давая понять, что образ сформирован давно, но настоящему артисту надо сначала выдержать паузу.
В результате появляется такая аллегория:
— Представь себе двух человек. Они пьют чай на кухне, разговаривают — неспешно обсуждают интересующие их вещи. Это может быть разговор как о Достоевском, так и о специях для борща. А в это время в проеме кухонной двери мы видим третьего персонажа, с полотенцем, перекинутым через руку. Это официант, половой, который почтительно ожидает, когда те двое закончат разговор. И этот официант — Время. То есть в Питере Время обслуживает людей. В отличие от Москвы, где люди обслуживают время.
Странное дело — вроде говорили о Питере, а тут откуда ни возьмись — Москва. И ведь так в любой беседе с питерским человеком — обязательно возникнет противопоставление Питер — Москва. Вот у вас это так устроено (и, конечно, неверно), а у нас по-другому (и, разумеется, правильным образом). «И если уж на то пошло, Санкт-Петербург — это единственный город в России, жители которого не мечтают жить в Москве. Понятно?» Последнее слово произносится с нажимом.
— А вы заметили, что у нас люди больше внимания уделяют одежде, вернее — стилю в одежде? Даже гастарбайтеры одеваются как люди. А обратили внимание, сколько у нас тех, кто работает руками, а не сидит в офисах?
Подспудное соревнование с Москвой идет всегда и везде, на всех фронтах. Даже там, где первенствовать — сомнительное удовольствие:
— А вы знаете, что гопники не от вашей Марьиной Рощи пошли, а от нас. Вот прямо из гостиницы «Октябрьская», где вы остановились. ГОП — это на самом деле аббревиатура, там раньше было Городское общежитие пролетариата.
Ты еще никого ни о чем не спрашивал, а тебе уже превентивно объясняют, что кура — это вовсе не колхозное слово, а специальное обозначение курицы или ее части, предназначенных для продажи:
— Помилуйте, вы же не говорите, когда покупаете свинину: «Дайте мне два килограмма свиньи». Так и здесь.
А вот как выглядит Питер в рассказе ассистента художника по костюмам Елены Юриной, коренной петербурженки, встреченной мною в одной из питерских забегаловок. Раньше она работала на «Ленфильме», но потом переехала в Москву и живет в столице уже восемь лет, а в Питере бывает наездами.
— Если я попадаю в больницу в Питере, — говорит она, — ко мне тут же выстраивается очередь из питерских друзей и знакомых, собирающихся меня проведать. А если я попадаю в больницу в Москве, то тамошние друзья и знакомые только и скажут по телефону: «Выпишешься — позвони». Им же некогда, время — деньги. А поездка в больницу — упущенная выгода.
При всем при том критиковать Питер запрещается. Всем, не только москвичам. Как можно критиковать святое!? О Питере, как о покойнике, можно говорить только хорошее.
Меня, кстати, это всегда возмущало и забавляло одновременно. Получается, что без Москвы нет и никакого Питера, — выходит, что если Питер и существует, то только как антиматерия.

Питер за доллар

Чебуречная «Брынза». Здесь всегда шумно и людно. Зато можно встретить людей с окраин города, которые могут рассказать о нем ничуть не меньше тех, кто живет в исторической части. А может, даже и больше.
— Купчино — это ваше Бутово, только страшнее. Там все как в гетто. Гастарбайтеры, шприцы в подъездах, заброшки, где бездельники режутся в страйк, — втолковывает мне азы питерской географии «правильный пацан Серега», как он сам себя назвал. — Знаешь, почему у нас ночью на районе редко бывают драки? Потому что если кто и вышел на улицу в это время, то он знает про себя, что сможет отбиться, — и то же самое знает про встречного. Паритет силы.
Ничего себе, шпана питерская — в каких выражениях аргументирует. Вот что значит культурная столица.
— А тебе нравится там жить?
— Как сказать. Кое-что, конечно, делают для людей. Вот, например, недавно построили «креветку».
— Это что?
— В народе так назвали надземный переход через дорогу в форме полумесяца. Писали, что это проект будущего. Только странно, что дорожки для инвалидов и матерей с колясками получились длиннее самого перехода.
Вообще же питерский водораздел между историческим центром и спальными районами выражен очень ярко. Едешь, едешь — вокруг дворцы. А потом раз — хрущевская гадость, вдруг и сразу.
— А знаешь, какой у Питера сейчас валютный курс? — спрашивает на прощание правильный пацан Серега.
— Какой?
— Почти один к одному.
— Это как?
— На купюре в пятьдесят рублей какой город нарисован? Правильно, Санкт-Петербург. Получается, за один Питер один доллар дают.
А еще из окраинного Питера мне запомнилась бытовая по сути сценка в Приморском районе. Там на берегу Финского залива работает аквапарк. В выходные и праздники — причем невзирая на погоду — перед входом выстраивается длинная очередь. Когда идет дождь, а с моря дует сильный ветер, особенно в холодное время, это зрелище обретает признаки фантасмагории: мокрые, стремительно простывающие люди покорно ждут возможности вымокнуть еще раз, но уже в помещении. По-моему, это диверсия — строить аквапарки в таком климате.

Тоска по будущему

И все-таки: что же это такое — Санкт-Петербург? По статусу — не провинция, но и не столица. По виду — не Россия, но и не заграница. Мертвый музей на болоте — или живая земля, отвоеванная у суровой природы? То ли есть он, то ли нет его. Сам себя запер в дальнем углу страны и высокомерно встал особняком: вот он я, без соли не съешь. А любимое слово питерской интеллигенции без соли не то что съесть, выговорить не сможешь — самость.
А как вам такая горделивая манера: говорить не о площади своей комнаты в коммуналке (16 метров), а о ее объеме (больше 100 кубометров). Ведь так солиднее.
И зачем вот этот ужас логопеда в самом названии — Санкт-Петербург? Почему не как у американцев или итальянцев — Сан-Диего или там Сан-Ремо? Почему надо ломать язык?
То и дело слышишь от питерцев — разных причем возрастов — такое: «Эх, мне бы чуть пораньше родиться», «Не повезло мне — не в ту эпоху попал». Времена не выбирают, в них живут и умирают — это не про них. Они тоскуют по деятельному прошлому своего города — когда бессознательно, когда осознанно. И это, наверное, объяснимо. Ведь Санкт-Петербург в свое время был первым едва ли не во всем. Первый ледовый каток, первый синематограф, первая мемориальная доска, посвященная человеку. И прочее, прочее, прочее — не перечесть. Что там говорить: все русские революции — символы обновления — родом из этого города. Может, оттого в городском ландшафте так много символических отсылов в прошлое: все эти трактиры, расстегаи и шустовские коньяки.
Бывает, город опережает время. Иногда совпадает со временем. Иногда отстает. Питер отстает — по своему внутреннему состоянию. Носится со своей историей, как дедушка с пейджером. Это город, у которого будущее парадоксальным образом оказалось в прошлом. Милан Кундера как-то заметил, что многие люди всю жизнь находятся в ожидании самого яркого события в своей судьбе, — а оно уже произошло, просто осталось незамеченным.
Это применимо и к Санкт-Петербургу. Пожалуй, надо было все-таки строить охтинскую башню — был бы символ стремления хоть куда-нибудь. А так получается, что символом стало построенное недавно вместо «Крестов» новое СИЗО — самое крупное в Европе.
С другой стороны, Санкт-Петербург — один из редких российских городов, имеющий свое узнаваемое лицо. И питерцам, кажется, даже нет смысла ездить за границу с туристическими намерениями. Амстердам? Зачем? Если под боком есть Васильевский остров, который когда-то хотели покрыть сетью каналов. Правда, не получилось. Но в память об этом проекте остались безымянные и мертворожденные улицы-линии. Закоулки Барселоны? Да в Питере их — как барселонской грязи. А тут знакомая петербурженка в Париж съездила, посетила тамошний Версаль. Слабое, говорит, подобие Петродворца.
И это — Питер.

Некст или нихт

Бар The Hat на улице Белинского. Намоленное место. Сюда приходят играть джаз лучшие музыканты Питера — играют бесплатно, для души и публики. При этом здесь нет ни охраны, ни, прости Господи, дресс-кода. А входная дверь открывается прямо в темноту улицы.
— Вот интересно, почему питейных заведений меньше, чем во времена Блока, не стало, а самих Блоков нет? — спрашиваю Дашу, художника-дизайнера, завсегдатая этого места. Даше 27 лет, она выставляется в Париже и обожает Барселону. — Да ладно — Блок. Где новые Курехины, Цои, Башлачевы? Где творческие люди пусть не с провидческим даром, но хотя бы с намеком на него? Где гении места? Такое ощущение, что город перестал такими плодоносить. С одной стороны — мелкотравчатость. С другой — уходящая натура, печально существующая по принципу митька Шагина: «Много пить вредно, а мало — неинтересно».
— Такие люди есть, только вы о них не знаете, вы — старый, — отвечает Даша. — Они станут известными лет через двадцать.
— Так Цой же не ждал двадцать лет, чтобы стать известным.
— Вы не понимаете.
— Что есть, то есть. Я вообще туго соображаю. Когда-то я, например, не понял, почему Ленин на самом деле гриб.
— Это вы о чем?
После встречи с Дашей и очередной стопки водки я придумал каламбур: на место «поколения некст» пришло «поколение нихт».
Оттого-то Игорю Растеряеву все так удивились и обрадовались, когда он первый раз спел своих «Комбайнеров», — пусто было до него в Питере, тоскливо.

Пить надо меньше

Померещилось — или это в самом деле император Петр Первый на детских качелях парит? Страшно-то как, Господи. Пригляделся: слава Богу, еще не синька — просто уличный актер на отдыхе. Я с такими персонажами, изображающими исторических деятелей, раньше очень любил фотографироваться.
Удивительно, но в каждый свой приезд в Санкт-Петербург я пытаюсь вспомнить и возбудить в себе тот восторг от этого города, который я испытал, когда увидел его впервые. Однако не могу подобраться даже близко к тому чувству. Более того, с каждым разом эти попытки даются мне все труднее. А ведь действительно, третьего не дано: здесь ты либо замкнут в своем одиночестве, либо открыт всему миру меж небом и водой. Какой уж тут восторг — живым бы до Москвы добраться. Вот и Блок в отношениях с родным городом тоже дрейфовал от восхищенной любви к паническому страху. Может, просто пить надо меньше?

Акакий Маккартни представляет

Ресторан «Шемрок». Хозяин заведения — ухоженный англосакс. Сюда заходят артисты Мариинского театра — до, после, а иногда и вместо спектаклей. Татьяна Алексеева работает в костюмерном цехе Мариинки. Выпивать с ней одно удовольствие — она по звонку пришла сюда со мной встретиться и принесла томик Блока. Я боялся, что начнутся литературные чтения. Но победили, слава Богу, алкогольные предпочтения — и здравый смысл.
— Скажите, Татьяна, так Санкт-Петербург — он для людей все-таки или сам по себе?
— Он все меньше и меньше для людей. Скажем, почему жители Санкт-Петербурга должны платить 400 рублей, чтобы попасть на прогулку по территории Петродворца? Это же не спектакль, не кино.
— Но вы же наверняка знаете про дырки в заборах, где можно пролезть бесплатно?
— Во-первых, на собранные деньги так заборы укрепили, что не пролезешь. А во-вторых — это же унизительно.
— То есть городом-садом Питер не назовешь?
— Жить здесь сложно. Постоянно надо превозмогать себя то в том, то в этом. Климат жесткий. Была бы возможность уехать жить на теплое море — даже не раздумывала бы.
Обещанное Питером редко им исполняется. Я понял это еще давно, когда попал на концерт Пола Маккартни на Дворцовой площади. Мое место оказалось за колонной с ангелом. Легенду рока, большого композитора Пола Маккартни я не увидел — мне показали лишь какого-то маленького дергающегося человечка на маленькой разноцветной сцене.
Кажется, в питерских интерьерах любой становится Акакием Акакиевичем.
Мы выпили с Татьяной за теплое море. От Мариинки до квартиры-музея Блока оставалось рукой подать.
Катарсис — или «белочка»?

В середине ночи петля моего путешествия замкнулась. Я бы даже сказал: затянулась. Я снова оказался на улице Декабристов. Впереди в эфемерном свете фонаря бликует ледяная рябь реки Пряжки. Ноги гудят и болят. Присев на порожек, сняв обувь, осматриваю темные пятна, образовавшиеся на пятках от долгой ходьбы. Вдруг — то ли из ниоткуда, то ли из-за угла дома — возникает силуэт человека в черном. Он подходит ближе, участливо интересуется, не нужна ли помощь, есть ли проблемы.
— Да, вот, — говорю, — натоптыши.
— Это ничего. Это ерунда по сравнению с вечностью. Тем более что многое зависит от угла зрения. Присмотритесь, любезнейший Игорь Валентинович: а вдруг это стигматы? — отвечает незнакомец. А затем исчезает — так же внезапно, как появился.
Все. Достаточно. Дело сделано. Катарсис это или «белочка» — уже не важно. Надо уносить ноги из этого зазеркалья, иначе сам станешь частью утопии. Скорее в реальный мир чистогана и бездушия. В любимый город желтого дьявола. В Москву, в Москву, в Москву.

И, в заключение (прошу не путать с «и, в заключении») — Веселый Реквием того же Игоря Найденова. Не принимайте близко к сердцу вокал, он тут вторичный, как музицирование.

2

Автор публикации

не в сети 13 часов

Любитель котов

0
Комментарии: 1234Публикации: 332Регистрация: 14-09-2016

Добавить комментарий

7 комментариев

  1. Санкт-Петербург — это единственный город в России, жители которого не мечтают жить в Москве.

    Спасибо, посмеялся. Оказывается верхушка кремлёвского бомонда переселилась в первопрестольную наперекор мечте… Мечты не сбываются? rofl Или несбыча одних мечт компенсируется сбычей других, нежданных, которые на букву «Г». Газпром то есть…

    1
  2. Неплохо, да.

    Ты когда-нибудь от кого-нибудь слышал, чтобы он сказал, что не любит Санкт-Петербург? 

    Я вот не люблю. Был в Питере в июне, в августе, в ноябре, в декабре… Не люблю. Совсем.

    Согласен с Кролем, люблю Углич, очень люблю Ростов Великий, который знаю лучше родной Москвы… Люди совсем другие… Москву же.. не скажу, что не люблю, но и очень много негатива…

    3
    • Я в Питере был всего три раза, последний  — месяц назад. Город меня не вдохновляет. А в Москве я как дома. Был. Но! Она, Москва, у меня в памяти все такая же, как в семидесятых — ВДНХ, сигары  «H. Upmann» в алюминиевом пенальчике за 80 копеек штука, сдобные булочки с изюмом в Елисеевском, и, конечно, Парк Горького. Теперешнюю Москву не узнаю, чужая.

      2
      • Corvus >>>>> Любитель котов

        Та же фигня, не мой это город. Потому стараюсь бывать там, где все по-прежнему или близко к этому. А Парк Кой-кого совсем не тот, да и Нескучнай стал неинтересен, вроде и не изменился, но толпы… нет — ТОЛПЫ народу… Я жил в пяти минутах от, сейчас в 15-ти, но носа туда не кажу..

        2
      • MadRat >>>>> Любитель котов

        Ближайшие полгода бывал в Москве каждую неделю. Собирался на апрель присесть на стольную на месяцок, но, видать — не судьба. Но, не о том речь. Нежилой она какой-то стала. Да, нарядной, да, ухоженной. Но нежилой. Такое-же чувство возникает, когда заходишь в гости, а там авторский дизайн, винтажная мебель, паркетные полы и мраморные лестницы. Чистота и порядок. И не покидает чувство, что оказался в каком-то кукольном домике. Души нет.

        Бывал летом в Питере. Та-же Москва, но с убитой логистикой. И дороги не расширить — на каждом углу, доме и  заборе памятная табличка «Тут … в подворотне отливал», «Сюда … на перепихнуться заскакивал», да «Здесь … бухим до полного умиления под забором валяться изволили». История, Ъ. Да и рассечённость каналами своё диктует.

        Сейчас задумался и понял, что любую «кукольность» разрушают дети. Вот пробежит стайка, прозвучат живые голоса и сразу всё оживает. Только сейчас понял, что на улицах стало меньше детей. Да, собственно, почти не стало. И не только по возрасту, но и людей с по-детски открытыми на Мир глазами. А без них группы людей превращаются в толпы народа — ещё одну бездушную декорацию. Малолюдно в столицах, хоть и многонародно. Вот что отвращает.

        А может просто сам потерял способность смотреть на Мир по-детски и у меня, как у золотаря, всё пахнет… профессионально-соответственно.

        1
  3. Чем-то «Москва — Петушки» напоминает. Но на питерский лад.

    2
  4. Интересная вещь. Но что касается города, то мне Питер, как и Москва не по-сердцу. Я люблю маленькие городки. В них есть душа. У каждого своя. Она тихо шепчет из-за покосившихся заборов. Выглядывает окнами невысоких домиков из-за тополей и лип. Неспеша, под ручку, ведёт своими тихими уютными улочками. А большие города шумные, бестолковые, вечно суетящиеся и несущиеся куда-то вперёд семимильными шагами. Мне в них неуютно.

    2