Главный зал

Энштейн или Тёмный век Науки.

Когда слышишь фамилию «Эйнштейн», где-нибудь невдалеке ищите слово «гений». Но если объективно разобрать его «гениальные прозрения» и их последствия, получается картинка малопривлекательная.

E = mC2. Эту формулу повсеместно приписывают «гению» Э. На самом деле она была выведена ещё в 1890м году, когда Э исполнилось 11 лет. Вывел её Освальд Хэвисайд. Телеграфист. Так и не вошедший в «блистательную плеяду» «настоящих учёных», не смотря на то, что, благодаря его революционным идеям, получил звания члена Королевского общества и почётного профессора Гёттингенского университета (если кто не в курсе, это — анклав мировой передовой мысли в естествознании. В нём преподавали, например, Гаусс и Гейзенберг. Ядерная физика пошла родом именно из его стен). Да, кстати… Помните систему дифференциальных уравнений Максвелла, на которых держится вся современная электродинамика? Их тоже вывел Хэвисайд. Но… Хэвисайд, как и любой гений, был… несколько эксцентричен, скажем так. В отличие от Э, главным талантом которого было находить пути к разнообразным кабинетам. А глубокие научные знания Э с лихвой заменяло тривиальное воровство. Или плагиат. Как вам будет угодно. В этом и кроется причина того мракобесия, в которое погрузилась современная фундаментальная наука под знаменем «гения» Э. Популяризируя ворованные идеи он, не зная их подоплёку и слабо разбираясь в источниках их вывода, эти идеи попросту профанировал.

Возьмём, к примеру, СТО. По факту это — всего лишь теория погрешностей, связанная с несовершенством главного измерительного прибора всех времён и народов — человеческого организма. Ведь какие-бы суперприборы ни создавало Человечество, в конечном итоге всё сводится к сигнальной системе человеческого организма. Физически строго фраза, например, «при приближении объекта к скорости света масса объекта стремится к бесконечности» должна звучать так: «при приближении объекта к скорости света относительно системы координат наблюдателя наблюдаемая масса наблюдаемого объекта относительно наблюдателя наблюдается стремящейся к бесконечности». «В чём разница, кроме мегатавталогии?», — спросите вы. Да в сущей мелочи. Между «наблюдается» и «на самом деле». Возьмём эффект близнецов. Согласно ему следует формально выведенный результат — смотавшийся туда (на субсветовой)-обратно (на никак не световой скорости) близнец вернётся к своему близнецу изрядно постаревшим, относительно своего близнеца. Что есть бред вселенский. Т.к. течение физиологических процессов близнеца — путешественника никак не связано с еге движение относительно своего близнеца — домоседа. Результат могно вывернуть с точностью до наоборот, взяв заточку отсчёта не домоседа, а путешественника. Сюда-же присовокупили принцип неопределённости Гейзенберга и прочие абсолютно правильные постулаты, но с совершенно дикими интертрепациями. Тот-же принцип неопределённости Гейзенберга говорит не о том, что материальный объект реально может находится в разных точках пространства одновременно, а о том, что известно со школьного курса. v = (x2-x1)/t. Т.е. скорость и брат его — импульс  = v*m не могут быть, исходя из определения, измерены в точке, а только на промежутке. И если в макросистемах блестяще прокатывает «учитывая порядком малости измерительного промежутка мы им пренебрежём и будем считать скорость/импульс измеренными в точке», то в микромире такой отмаз уже не канает. О чём и говорит вышеупомянутый принцип. Т.е. для материального объекта, измерив импульс, учитывай, что он на момент измерения болтался где-то в промежутке между x1 и x2  траектории движения объекта. И никакой фантастики о множественных вариативных Вселенных.

Таким образом, элементарная теория погрешностей, основанная на постулате «не верь глазам своим, но применяй поправочные коэффициенты погрешностей приборов наблюдения» превратилась в хер знает что, сравнимое по маразму с культом макаронного бога. Из бытовой аналогии могу привести следующий пример. Предположим, у нас есть несколько верёвочных измерителей (типа тех, которыми пользовались на флоте. См. на букву «измерение скорости в узлах» например, тута http://www.vokrugsveta.ru/quiz/241767/ с поправкой на то, что узлы вязали каждые 1/60 морской мили. Т.е. узел/минуту = миль/час). Понятно, что линь имеет свойства растягиваться/сжиматься в зависимости от влажности, температуры, свойств материала и т.д. и т.п., да и точность завязывания узлов один на кабельтов тоже далека от миллиметража. И вот решили мы измерить расстояние между столбами при помощи этих мерных линей при различной погоде. И при точных измерениях оказалось, что каждый раз получается разный результат. Логичным было-бы сообразить, что дело в инструменте измерения. Для нормального человека. Но не для адепта Э. Ему проще сделать умную морду лица и заявить о колебаниях пространства/времени (если кому таки интересен мой флуд, расскажу о профанации идеи «пространства/времени») и срубить пару-несколько нобелевок на взаимно противоречащих теориях.

Вот в такой бред вверг Э своей «гениальностью». Да, конечно, этому немало поспособствовала сама «современная наука» со своей конфессионально-сектанской организацией, но… Для понимания этого феномена, когда «наука», якобы борясь с религией, ей по факту и является, рекомендую (упс… тут должна быть ссылка на фантастический рассказ про фразу «ну и дурак-же я», которую преобразовали в формулу и это привело к Концу Света. Если кто подскажет ссыль — буду категорически благодарен).

В чём-же истинно эксклюзивный след Э в истории Человечества? Какую свою мысль он привнёс и воплотил в Цивилизацию? Мысль о необходимости создания ядерного оружия. Именно лично он, используя свой гениальный талант влезать без мыла куда ни попадя, дал начало ядерного безумия. Подробно об этом описано в книге «Ярче тысячи солнц». Настолько подробно, что не буду даже начинать т.к. лучше, чем у автора, всё равно не получится. Правда, в конце автор даёт прогнозы, которые ему ИМХО давать-бы не следовало ибо пророк из него хреновый, но то, что описано по свершившемуся, абсолютно годно и подтверждается другими независимыми источниками.

2

Комментариев к записи Энштейн или Тёмный век Науки. нет

Литературные странички-3. А.Житинский. Языковой барьер.

Сомнений не было: ребенок говорил по-итальянски!

Это выяснилось, когда Парфеновы пригласили к младенцу специалиста. До того они принимали первые слова Павлика за нечленораздельную, но несомненно русскую речь и пытались разгадывать их. Павлик подрастал, язык его становился выразительнее, но Парфеновы по-прежнему не понимали ни слова. Врач-логопед, к которому они обратились, заявил, что речевой аппарат Павлика в полном ажуре. Он так и сказал – «в ажуре», произнеся это слово на иностранный манер. И тут у Парфенова-отца мелькнула дикая догадка.

На следующий день он привел в дом полиглота. Это был его школьный приятель, работавший в одном из институтов Академии наук. Приятель принес погремушку, уселся рядом с кроваткой Павлика и спросил на десяти языках:

– Как тебя зовут, мальчик?

Парфеновы поняли только первый, русский вариант фразы.

Павлик посмотрел на гостя с интересом и произнес в ответ какую-то длинную тираду, в которой присутствовало слово «Паоло».

Полиглот расцвел и задал Павлику еще вопрос. Ребенок снисходительно кивнул и принялся что-то доверительно рассказывать. Он был в голубых ползунках и держался за деревянные перила, стоя в кроватке, как на трибуне.

Они поговорили минут пять на глазах ошеломленных родителей. Потом Парфенов осторожно потянул гостя за рукав и спросил шепотом:

– Что с ним?

– Да он у вас прекрасно говорит! Великолепное произношение! – воскликнул полиглот. – Правда, по-итальянски, – добавил он.

– Откуда у него эта гадость?! Совершенно здоровый ребенок! Он у нас даже ангиной не болел, – сказала Парфенова-мама.

– Может быть, у вас в роду были итальянцы?

– Клянусь, не было! – прижимая руки к груди и умоляюще глядя на мужа, сказала Парфенова-мама.

– Может статься, и так, – мрачно отрезал Парфенов. – За всеми не уследишь.

Так начались в семье Парфеновых трудности сосуществования. Отдавать мальчика в детский сад было стыдновато, и Парфеновы с большими трудностями наняли приходящего переводчика-студента. Дошкольный период жизни Павлика прошел в неустанных попытках родителей выучить итальянский. Они затвердили несколько популярных фраз, но дальше этого дело не пошло.

Ребенка удалось научить только одному русскому слову. Это было слово «дай!». Он овладел им в совершенстве.

– Может быть, поехать с ним в Неаполь? – спрашивал себя Парфенов, слыша, как Павлик напевает неаполитанские песни. И тут же отвергал эту возможность по многим причинам.

Между тем Павлик приближался к школьному возрасту. Он попросил через переводчика купить ему слаломные лыжи и требовал гор. Он также дал понять, что готов отзываться только на имя Паоло.

– Настоящий итальянец! – шептала Парфенова-мама со смешанным чувством ужаса и уважения.

В первый класс Павлика повел студент-переводчик. Парфенов дал ему выпить для храбрости коньяку. Студент вернулся из школы очень возбужденный, молча допил коньяк с Парфеновым и взял расчет.

– Вы не представляете, что там творится! – сказал он на прощанье.

В конце первого полугодия Парфенов рискнул впервые зайти в школу. Он шел, сгорая от стыда, хотя никакой его вины в итальянском произношении сына не было.

– Очень хорошо, что вы наконец пришли, – сказала учительница. – Павлик немного разболтан, на уроках много разговаривает. Надо провести с ним беседу.

– Разговаривает… Беседу… – растерянно повторил Парфенов. – Но на каком же языке?!

– Ах, вот вы о чем!.. – улыбнулась учительница.

И она объяснила, что Павлик – отнюдь не исключение. Весь класс говорит на иностранных языках, причем на разных.

– Ваш Павлик среди благополучных. Послушали бы вы Юру Солдаткина! У него родной язык суахили, причем местный диалект, иногда очень трудно понять!.. А итальянский – это для нас почти подарок.

Тут в класс, где они разговаривали, вбежала растрепанная малышка, и учительница крикнула ей:

– Голубева, цурюк!

Девочка что-то пролепетала по-немецки и упорхнула.

Парфенов был подавлен.

– Ничего, ничего… – успокаивала его учительница. – К десятому многие из них овладевают и русским…

Больше Парфеновы в школу не ходили. Они только читали на полях дневника сына записи учителей, сделанные, специально для родителей, по-русски и почему-то печатными буквами: «У Павлика грязные ногти», «Павлику нужно купить набор акварельных красок» и так далее.

Парфенова-мама послушно выполняла указания, благо они не требовали знания языка.

Годы шли в устойчивом обоюдном непонимании. К Паоло заходили приятели, которые оживленно болтали на разных языках, и тогда квартира Парфеновых напоминала коротковолновую шкалу радиоприемника. К шестому классу Павлик изъяснялся на шести языках, к десятому – на десяти. Родителей он по-прежнему не понимал.

В десятом к Павлику стала ходить девушка-одноклассница. Ее звали Джейн, родным ее языком был английский. Парфеновы догадались, что в семье девочку звали Женей. Павлик и Джейн уединялись в комнате при свечах и что-то шептали друг другу по-французски. Это был язык их общения. Впрочем, Джейн знала немного по-русски и ей случалось быть переводчицей между Павликом и Парфеновыми.

А потом Джейн поселилась у Павлика. Парфеновы тщетно пытались выяснить, расписались они или нет, но слово «ЗАГС» вызвало у Джейн лишь изумленное поднятие бровей. Впрочем, бровей у нее уже не было, а имелись две тоненькие полосочки на тех же местах, исполненные тушью.

Парфеновы уже не пытались преодолевать языковой барьер, стараясь только переносить сосуществование в духе разрядки. Они объяснялись с молодыми на интернациональном языке жестов.

Когда Джейн сменила джинсы на скромное платье, а Павлик впервые в жизни принес в дом килограмм апельсинов, Парфеновы поняли, что у них скоро будет внук.

– Вот увидишь, негритенка родит! – сказал Парфенов жене.

– Но почему же негритенка! – испугалась она.

– От них всего можно ожидать!

Но родился мальчик, очень похожий на Парфенова-деда. Через некоторое время Парфеновым удалось установить, что внука назвали Мишелем. Джейн снова вошла в форму, натянула джинсы и бегала с коляской в молочную кухню, поскольку своего молока не имела. Еще она часами тарахтела по телефону с подружкой-шведкой, у которой была шестимесячная Брунгильда. Обычно после таких разговоров она занималась экспериментами над Мишелем – ставила ему пластинки Вивальди или обтирала снегом. Однажды, после очередного воспаления легких у ребенка, Парфеновы услышали, как Павлик впервые обругал Джейн по-русски, хотя и с сильным акцентом.

И вот в один прекрасный день Мишель сказал первое слово. Это было слово «интеллект». Несколько дней Парфеновы-старшие гадали, на каком языке начал говорить внук. А потом Мишель сказал сразу два слова. И эти слова не оставили никакого сомнения. Мишель сказал: «Дай каши!»

Парфеновы-старшие и Парфеновы-младшие стояли в этот момент у кроватки по обеим сторонам языкового барьера. Пока Павлик и Джейн недоуменно переглядывались, обмениваясь тревожными французскими междометиями, Парфенов-дед вырвал внука из кроватки, прижал его к груди и торжествующе закричал:

– Наш, подлец, никому не отдам! Каши хочет, слыхали?!

– Дайкаши маймацу, – четко сказал Мишель.

– Джапан… – растерянно проговорила Джейн.

– Я-по-нец… – перевела она по слогам для родителей.

– Так вам и надо! – взревел дед, швыряя японского Мишеля обратно в кроватку, отчего тот заревел самыми настоящими слезами, какие бывают и у японских, и у русских, и у итальянских детей.

…И вот, рассказав эту историю, я думаю: Господи, когда же мы научимся понимать друг друга?! Когда же мы своих детей научимся понимать?! Когда они научатся понимать нас?!

1975
3

Комментариев к записи Литературные странички-3. А.Житинский. Языковой барьер. нет

Литературные странички-2. А.Житинский. Прыжок в высоту.

Стоишь, чуть покачиваясь, осторожно перенося тяжесть тела с пятки на носок, с носка на пятку и вглядываясь туда, где неподвижно парит тонкая черная планка, до которой нужно бежать шагов десять-двенадцать, причем решающее значение имеют только последние три, когда корпус отклоняется назад, а ноги словно выбегают из-под него, неудержимо стремясь к планке, – вот тут-то и происходит сжатие пружины, накопление энергии перед толчком, хотя на самом деле все начинается значительно раньше, где-то в розовых сумерках детства, с игры в догонялки, с крика преследователей и зеленого частокола заборчика, который несется на тебя, вырастая на глазах в непреодолимую преграду, так что нужно зажмуриться, пролетая над нею в опасной для штанов близости, скатиться кубарем в канаву и снова бежать уже в упоении, с легкими крылышками, вырастающими из щиколоток, бежать и не думать – что же это, поражение или победа, потому как преследователи остались там, у зеленого частокола, но ты все же бежал от них, бежал, пока не успокоился и не подумал о том, что ноги и тело подчиняются тебе с непостижимым послушанием, и нужна только сила, чтобы оттолкнуться и полететь высоко, как во сне, обретая невесомость, так что даже начинаешь желать приземления, но его нет, земля проносится под тобою, будто поитяжение уже недействительно и Земной шар в растерянности продолжает свое бесполезное вращение, за которым можно наблюдать, вытянувшись в струнку, пока не проснешься внезапно, как от страха, и не заметишь, что все мышцы напряжены, а значит, им не достает силы для реальных полетов, и нужно затолкать в красную холщовую сумку резиновые тапки, трусы, майку и синие трикотажные брюки, стянуть сумку веревкой, перекинуть ее через плечо и ехать с независимым видом в двадцать третьем трамвае на стадион Юных пионеров, где у ворот висит объявление о наборе в спортивные секции, а потом, потеряв вдруг уверенность, слоняться вдоль гаревой дорожки, умоляя про себя тренера обратить на тебя внимание и даже повторяя иногда движения, которые делают высокие худые мальчики на траве футбольного поля: они старательно вымахивают вверх прямую, как палка, ногу, так что пятка взлетает выше головы, а твоя нога не слушается, она предательски сгибается, тело скрючивается, и гримаса помимо воли появляется на лице, но тренер не смотрит, он приложил ко лбу ладонь козырьком и наблюдает за худыми мальчиками, время от времени покрикивая па них: «Свободней! Плеточкой, плеточкой!.. Так!» – и вот счастье, он оглядывается и бросает тебе коротко и недоуменно, будто это разумеется само собою и непонятно, почему ты все еще стоишь за дорожкой и дергаешь ногами: «Ты еще не переоделся? А ну-ка живей!» – и ты, задыхаясь и путаясь в штанинах тренировочных брюк, одеваешься и бежишь по дорожке, упругой и звонкой, как яблоко, и тут, в это мгновение, впервые приходит ощущение отталкивания от Земли – не от почвы, а от всего Земного шара, хотя ты еще не знаешь механики Ньютона и закона сохранения импульса, а только чувствуешь огромную силу притяжения, которую тебе предстоит побеждать сантиметр за сантиметром от первого прыжка на метр тридцать до той планки, что маячит сейчас на фоне притихших трибун, замерших в ожидании: скорее! чего он медлит? – но до этого момента еще нужно пройти путь в десять лет, и бесконечные упражнения, прыжки с ноги на ногу, бег с высоким подниманием бедра, низкие старты, прыжки с отяжелением, то есть с охотничьим поясом, в который ты вставишь гильзы, залитые свинцом, и будешь методично увеличивать их число, преодолевая с ним одну и ту же высоту в метр пятьдесят, – до этого момента еще огромное число открытий, и первое из них – шиповки, настоящие черные беговые туфли с длинными шипами, которые, кажется, способны сами нести тебя по дорожке, оставляя сзади рваные следы, пока ты не добежишь до финишной ленточки и не пронесешь ее на груди в гордом одиночестве, не поворачивая головы, чтобы взглянуть на отставших соперников: просто свободно прокатишься по виражу, дав ногам волю, а потом незаметным жестом скинешь с груди ленточку, и она останется лежать на расчерченной белыми полосами дорожке, когда ты, перейдя на шаг, пойдешь по противоположной стометровке, стараясь не смотреть на трибуны и ожидая объявления результата, который разнесется из хрипящего алюминиевого громкоговорителя, похожего на ведро, и тут ты узнаешь, что сбросил со своего личного рекорда еще две десятых – два неуловимых мгновения, крохотный промежуток времени, за который тело успевает переместиться примерно на два метра, если бежать изо всех сил, именно так, как ты бежал только что, испытывая радость от близкой победы и, главное, от легкости и красоты бега, возродившего детское впечатление крылышек у щиколоток, хотя твой результат бесконечно далек по спринтерским масштабам не только от рекорда мира, но и от рекорда города, являясь, однако, все же рекордом школы, а это уже не так мало, но и совсем немного для твоего скрытого и неистового честолюбия, которое жаждет побед и побед – побед в прыжках, потому что именно прыжки в высоту доставляют тебе необъяснимое наслаждение, и, для того чтобы испытать вкус этой победы, ты с готовностью берешься за все виды легкой атлетики, занимаясь даже метанием диска, ибо главная твоя задача – сделать тело абсолютно послушным, гибким и крепким, как зеленая ветвь, растущая зеленая ветвь – ведь ты еще растешь, и отнюдь не праздный интерес заставляет тебя ежемесячно отмечать на дверном косяке прибавленные к росту миллиметры, пока однажды ты не убедишься, что перестал расти, достигнув лишь ста семидесяти четырех сантиметров, которые, если верить статистике, являются средним ростом англичанина, но тебе плевать на англичан, и ты приходишь в полное отчаянье, потому как выдающихся прыгунов с таким маленьким ростом не было, максимум того, что можно достигнуть с этими данными, – два ноль пять, два десять, а рекорд мира только что побит Юрием Степановым и равняется двум шестнадцати, и ты с тоской рассматриваешь фотографию длинноногого рекордсмена в газете и прикидываешь: «У него плюс двадцать восемь к росту, а у меня плюс двадцать восемь дадут только два ноль две…» – но и эти прикидки пока совершенно беспочвенны, потому что твой личный рекорд застрял на ста шестидесяти пяти и не поднимается выше в течение полугода, отчего тренер стал заводить осторожные разговоры о переходе на тройной прыжок или спринт, который тебя, в общем, не волнует, потому что ты прыгун в высоту, у тебя характер прыгуна в высоту, привыкшего кончать соревнования в одиночестве, когда все соперники уже зачехлили шиповки, надели тренировочные костюмы и сидят за сектором, чтобы узнать, каков будет результат победителя, как сейчас, перед третьей попыткой, потому что ты никогда не узнаешь – победил ты или проиграл, так как любое соревнование будет кончаться для тебя сбитой планкой, и притяжение, воспитавшее в тебе терпеливость, каждый раз будет демонстрировать свое превосходство, но это смешанное чувство победы-поражения именно и доставляет тебе наибольшую радость, как ты поймешь потом, догадавшись об этом гораздо позже, когда прочтешь строчки: «Но пораженье от победы ты сам не должен отличать…» – и начнешь думать, что прыжки в высоту – это не вид спорта, а философия, или жизненная модель, или школа характера – все что угодно, только не вид спорта, а значит, ты прыгун в высоту от рождения, но отнюдь не по воле тренера, и ты, испытав разочарование и кратковременную апатию, все же берешься за дело: снова и снова прыгаешь через планку, установленную на метре шестидесяти пяти, и начинаешь проигрывать одно соревнование за другим, проигрывать даже тем, у кого выигрывал с легкостью и небрежно, и страшное слово «бесперспективный» уже повисает где-то рядом, оно носится в воздухе, хотя его пока никто не произнес, а может быть, и произнес за твоей спиной, но никакого выхода нет, бросить прыжки ты не можешь, поэтому остается стиснуть зубы и раз за разом переходить планку, пользуясь различными старинными способами, которые уже давно сданы в архив: «волной», например, или «перекатом», или даже «ножницами», пока не почувствуешь полную власть над высотой и личный рекорд не превратится в постоянный н надоевший результат, повторяемый в любое время года, при любой погоде, с закрытыми и открытыми глазами – все те же сто шестьдесят пять и ни с места, хоть плачь, – и ты раз за разом сбиваешь длинную алюминиевую трубочку, именуемую планкой, установленную лишь на пять сантиметров выше, которая лежит концами на двух зажимах и может упасть и вперед, и назад, что она и делает регулярно, когда ты задеваешь ее то плечом, то рукой, то наваливаешься на нее так, что она гнется, а ты в сердцах отшвыриваешь ее от себя, лежа на песке прыжковой ямы (в те милые времена нечего было и мечтать о мягких поролоновых матах, и ты падал на жесткий песок по сто, по двести раз за тренировку, так что локоть правой руки опухал, а маховая нога, на которую ты приземлялся, была мелко иссечена на голени песчинками), – вот оно, полное бессилие прыгуна, вспышка мгновенной и смешной со стороны злости, вымещающей досаду на металлической трубочке, слетающей вниз, хотя она здесь совершенно ни при чем, она лишь строго и неукоснительно фиксирует твою неспособность на большее – гениальный в своей простоте инструмент, показывающий с точностью до сантиметра, какое место занимаешь ты в шеренге борцов с притяжением, и, в сущности, такая планочка есть в любом виде деятельности, но нигде больше она не овеществлена и не обладает такой наглядностью, потому как в других областях жизни иногда удается обмануть других и даже себя, показывая, что высота взята, изображая гордость и торжество по этому поводу, в то время как планка лежит на земле, и ты все-таки всегда знаешь, что она лежит на земле, даже если и делаешь гордый вид, поэтому нужно подниматься под сочувствующие взгляды трибун или зрителей на тренировке, медленно брести к исходной точке – туда, откуда начинается разметка разбега, и пробовать снова, пока однажды зимой на тренировке в зале, вполне заурядной тренировке, на которой ты, не зная уже, чем и как победить эти проклятые сто шестьдесят пять, поставил вместо планки высокий гимнастический стол, странный неклассический снаряд с выдвижными ножками, и стал напрыгивать сверху на его мягкую кожаную поверхность, увеличивая ее высоту, – так, баловство, не больше – и вдруг обнаружил, что стол установлен уже выше роста, а тогда, еще не веря этому, ты принес передвижные стойки и поставил планку прямо перед столом, закрепив ее на такой высоте, что мог свободно, не сгибаясь, пройти под нею, после чего разбежался, прыгнул и упал на ту же кожаную твердь, пролетев предварительно над планкой, которая не шелохнулась, осталась лежать на зажимах, как всегда равнодушная и строгая, а ты, мгновенно покрывшись испариной, соскользнул со стола, повторил прыжок, потом еще и еще, перелетая над нею с чувством, никогда доселе не испытанным, а затем, догадавшись убрать стол, снова взял высоту и лишь тогда подошел к планке с измерителем и убедился, что она стоит на пятнадцать сантиметров выше твоего личного, злосчастного, смехотворного, поверженного только что рекорда, то есть на той высоте, о которой ты не мог вчера и мечтать, желая покорить лишь сто шестьдесят восемь или сто семьдесят, но это если очень повезет, и тут ты внезапно открыл нечто большее для себя, чем способность прыгать выше собственного роста, а именно диалектический закон перехода количества в качество, о чем тебе предстояло узнать еще через четыре года в институте, и даже еще большее, если на то пошло, – необходимость нелепых попыток, неординарных действий, обреченных на провал в девяносто девяти из ста случаев, и ты понял, что уже давно перерос те желанные сто семьдесят, но никогда не имел смелости замахнуться на свой истинный результат и так никогда и не узнал бы о своих возможностях, если бы не дурацкая затея с гимнастическим столом, и тогда ты ушел из зала, не снимая планку с зажимов, а уходя, оглядывался на нее, прямую и тонкую, светящуюся в полумраке зала на той, истинной твоей высоте, вернее, на новом рубеже, от которого предстояло идти дальше, но уже в обременительном качестве подающего надежды, что официально было зафиксировано через несколько дней на зимнем первенстве города среди взрослых, на котором ты неожиданно занял первое место, опередив бывшего чемпиона по числу попыток, а потом шел по улицам с сумкой на плече, вспоминая радостный вздох зала, и аплодисменты, и вялое рукопожатие побежденного чемпиона на пьедестале почета, где тебе под туш духового оркестра вручили грамоту н значок, лежащий сейчас в кармане, но более всего удивляясь и пугаясь мысли о том, что здесь, в этом немаленьком городе, нет ни единого человека, способного прыгнуть выше тебя, но если сравнить город с областью и еще больше – с республикой, страной, всем миром, то твой результат окажется вполне заурядным, и вот, перебегая мысленно от гордости к самоуничижению, ты пришел домой и понял вдруг, что казавшаяся тебе целью высота – всего лишь скромный этап в бесконечной борьбе с притяжением и главное здесь не грамота и значок, а отвоеванные у него пятнадцать сантиметров, причем отвоеванные с легкостью, стремительным броском, который, как ты сейчас знаешь, никогда более не повторится, ибо каждый следующий сантиметр – а их будет всего-то десять – потребует от тебя великого терпения, хитрости и расчета, пока ты не упрешься в ту высоту, что маячит сейчас перед тобой, и не начнешь догадываться, что она, вероятно, и есть твой предел, потому что лучшие годы уже прошли и сантиметры, добываемые ранее молодостью и способностями, уже давно сменились другими, завоеванными умом и терпением, которое и есть, если подумать, единственный результат борьбы, но это после, далеко, а тогда, в тот незабываемый вечер триумфа, тебе казалось, что предела вообще нет, и это ощущение безграничности своих возможностей, испытанное благодаря прыжкам в высоту, пригодится тебе в других делах, потому что в нем залог успеха, хотя, с другой стороны, никогда нельзя дать гарантию, что успех все-таки придет, как показали те же прыжки на протяжении десяти лет плюс две неудачные попытки сегодня на высоте сто девяносто пять, перед которой ты все еще стоишь, раскачиваясь с носка на пятку и выставив вперед толчковую ногу, бормочешь что-то воинственное, чтобы преодолеть неуверенность, но знаешь, что и эта попытка будет неудачна, потому что исчерпаны все возможности роста, а это самое страшное, и у тебя не достало изобретательности придумать какой-нибудь новый способ борьбы вроде того, что изобрел впоследствии один хитроумный американец по фамилии Фосбюри, будущий олимпийский чемпион, получивший медаль вовсе не за прыжок на два с небольшим метра, а за новый стиль, названный его именем – что может быть почетнее? – когда планку переходят в немыслимом положении, пролетая над нею спиной, а приземляются с риском свернуть себе шею (способ вообще невозможный для прыжковых ям с песком, в которые приземлялся ты), – нет, ничего похожего ты не придумал и сейчас будешь пытаться преодолеть высоту испытанным «перекидным», изученным до мельчайшего движения, до такой степени, что он снится во сне и ты часто просыпаешься, лежа на животе в положении, характерном для перехода через планку: правая рука вытянута к прямой маховой ноге, а толчковая согнута и подтянута к животу – положении, усердно повторенном тысячу раз, изученном с помощью кинограмм и тем не менее уже неэффективном, но на принципиально новое решение тебя не хватило или были неподходящие условия для создания нового стиля (а для этого, к слову, всегда имеются неподходящие условия), но так или иначе тебе придется пользоваться традиционным способом, против которого ты в принципе ничего не имеешь да и владеешь им в совершенстве, понимая, что настоящий успех мог бы прийти только в случае создания собственного стиля, и с такими мыслями ты начнешь разбег, уловив тот момент, когда высота кажется на миг пустяковой, а может быть, настроив себя именно так, и первый шаг дается легко, играючи, кисти рук расслаблены, ты даже улыбаешься для вящего эффекта, но планка уже надвигается на тебя, и высота растет на глазах, пока ты бежишь мягкими прыжками, увеличивая постепенно скорость и стараясь сохранить в душе ощущение легкости, уверенности в себе и то особое, знакомое лишь прыгунам, чувство упругости и мгновенного зависания в воздухе в фазе полета, – движения твои мягки, ты подкрадываешься к планке, точно кошка к добыче, хотя на самом деле все обстоит наоборот и планка гипнотизирует тебя, приковывая к себе взгляд, который не отмечает больше ничего – ни коротенького судьи в белых брюках с измерителем в руке, который он держит чуть на отлете, как копье, ни бедного столика с девушкой-секретарем за ним, оторвавшей взор от бланка протокола соревнований и наблюдающей за третьей попыткой, ни соперников в небрежных позах ленивого любопытства там, за пределами сектора, на длинной и низкой гимнастической скамейке, ни зрителей на трибунах, чьи взгляды сошлись на тебе, будто солнечные лучи, собранные увеличительным стеклом, и в фокусе этой огромной линзы твое тело, действуя уже автономно, совершает то, что оно умеет делать, а ты лишь следишь за ним, потому что все, что можно сделать, можно сделать только на земле во время разбега, в полете ты лишь автоматически выполнишь программу, как космический аппарат, но ощущение успеха или неудачи возникает в момент толчка, к которому надо подготовиться на трех последних шагах, занеся руки назад и отклонив корпус, собрав всю энергию мышц и разбега в один заряд, выстреливающий тебя вертикально вверх, вместе со свободным и хлестким махом правой ноги, носок которой оттянут на себя, вызывая в памяти проносящуюся картину зеленого поля стадиона Юных пионеров, а на нем три стройные фигурки худеньких и высоких, непомерно высоких мальчиков, выполняющих свободные махи, точно маятники, но эта картинка проскакивает мимо, потому что ты выталкиваешь себя вверх, превратившись на долю секунды в упругую стальную пружину и словно в первый, десятый или сотый раз чувствуя, что земной шар оттолкнул тебя и сам сместился вниз на невообразимо крохотное расстояние, но все-таки сместился, и ты уже летишь к планке, готовясь обогнуть ее гибким послушным телом, – чудо полета, ради которого ты десять лет бегал на тренировки, а совсем не за победами, призами и грамотами или для выработки характера, и хотя ты стал терпелив, расчетлив и выдержан, хотя победа часто сопутствовала тебе, высота и притяжение неизменно выигрывали поединок, оставляя тебя поверженным в прыжковой яме со сбитой и звенящей металлической трубкой, и только мгновения полета дарили тебе настоящую радость, полное и пьянящее восхищение, поэтому ты летишь, просто чтобы лететь, победитель и побежденный, летишь, тянешься вверх, подстегиваешь себя руками и уже не смотришь на планку, а видишь только носок маховой ноги, торчащий впереди, как флажок, и бездонную пропасть яркого, голубого и не совсем понятного неба.

1975
3

1 комментарий к записи Литературные странички-2. А.Житинский. Прыжок в высоту.

Дачное утро.

Так хорошо проснуться на даче в моросящий дождь. В приоткрытое окно слышен даже не перестук, а его шуршание по крыше. Во влажную погоду вообще всё иначе слышно. Вот пронёсся скорый в Апрелевке. Хотя до станции два километра. Ого, гул. Прямо рёв. Не иначе, Ил-76 взлетает. Но ощущения, что над деревьями идёт.

Мелодия дождя сделала своё дело. Глаза захлопываются. В голове подозрительно нет мыслей. Кроме одной: «Яблоки подождут».

Это просто яблочный апокалипсис какой-то. Вчера от гаража до дома еле дошли — всё усыпано. Думаю, тачки три или больше награбим (от слова «грабли»). В помойку. Но те, что целые — просто сахарные.

Вот вроде у леса живём. А в деревне воздух всё-равно другой, хоть и Киевка в километре с небольшим. Дочка минут двадцать держалась — и хлоп на кровать спать. Я просто банку пива выпил по приезду и — глаза уже не те. В сон тянет нешуточно..

Вот и всё. Три придурошные сороки устроили разборки на лужайке перед окном. Кто их вообще придумал? Огромные территории — но надо же поорать прямо вот тут. Невыносимый треск от них. Вышел, рявкнул, улетели. Красивые, конечно. Ну какой уж теперь сон. И дождь закончился.. Одеться чуть теплее и на лавочку. Ждать, когда остальные сони подтянутся.

Опять заморосил дождик. Эх.. Но всё-равно тут хорошо.

3

1 комментарий к записи Дачное утро.

Nightwish

Nightwish — финская симфоник-метал-группа с женским вокалом, исполняющая песни преимущественно на английском языке. Основана Туомасом Холопайненом, Эмппу Вуориненом и Тарьей Турунен в 1996 году в городе Китеэ.

Nightwish — одна из первых и самых влиятельных групп в жанре симфоник-метал, наряду с Therion и Within Temptation. Раннее творчество Nightwish отличалось сочетанием женского «оперного» вокала, клавишно-симфонической аранжировки и быстрых гитарных соло, характерных для пауэр-метала. В более поздних альбомах Nightwish отошли от пауэр-метала и «оперного» вокала, а роль симфонических аранжировок, наоборот, увеличилась.

За свою историю Nightwish дважды меняли вокалистку: на смену Тарье Турунен в 2007 году пришла Анетт Ользон, а её в 2012 году сменила Флор Янсен (экс-After Forever). В записях отдельных песен принимали участие и приглашённые мужчины-вокалисты, а с 2001 года роль второго вокалиста исполняет басист Марко Хиетала. Бессменными членами группы остаются гитарист Эмппу Вуоринен и клавишник Туомас Холопайнен, последний — основной композитор Nightwish и автор большинства текстов. Поэзия Холопайнена в основном посвящена природе, сказкам, фантазиям и личным эмоциям.

На основе песен группы в 2013 году был снят музыкальный фильм «Воображариум».

2

3 комментария к записи Nightwish

Всё хорошо, прекрасная маркиза

Вот мы и вернулись с отпуска, было просто отлично. Учитывая, что все было организованно в короткие сроки (неделя). Выбор был небольшой, попали мы в маленькую деревушки, на Кипре, население 480 человек. Прекрасное место. За многие годы, поехали одни, без детей.

Но, песец, а вернее песцы поджидали нас по возвращению уже в аэропорту. Обычно ставлю машину на парковку в аэропорту и летим в отпуск. В этот раз дочка просила оставить машину им (детям — дочке 18 и сыну 16). На права сдала в этом году. Ну ладно, тогда отвезете и заберете нас с мамой. Заправил полный бак, проверил давление в шинах, масло, помыл машину и отдал.

Забирают нас. Встречаемся на парковке

— «Па, плохие новости… Я машину чужую поцарапала, тут на парковке….»

— «Давай показывай, какую.»

Парковалась, задела крыло, сантиметра 2-3. Вы не знаете немцев, они очень любят свои машины… Ну что делать? Владелец может улетел в отпуск на две-три неделе. Написал записку, я такой-то, такой поцарапал вам машину, позвоните мне по телефону, возмещу вам убытки. Настроение на ноль… Там можно и за 200€ сделать, а можно раскачать на 1000-2000€. Ну если цена уместная будет, сами заплатим. Если пару тысяч, пускай страховка…. Ждем звонка.

Садимся ехать домой. Пи-пи-пи. Заправьтесь пожалуйста. Начинаю злится,

— «Вы куда мотались 500км, пустой бак…»

— «Ну, па, туда-сюда, вот и набежало…»

Ладно, едем на заправку. Заезжаю на заправку, заправляюсь, разглядывая машину. Блин, а это еще что…?!?! Задний габаритник- рефлектор, разбит, бампер поцарапан. Сажусь в машину.

— «Куда вы задом въехали?»

— «Ну, па, там была тупая каменная клумба и в зеркало не было видно…»

— «А что сразу не сказали?»

— «Ну мы думали попозже, сначала с чужой машиной тебе скажем…»

— «Ясно, что у вас еще на попозже для меня? Дом стоит еще?»

Напряженная ситуация, потом начинаем ржать. Вспомнилось:

Всё хорошо, прекрасная маркиза

Дела идут и жизнь легка

Ни одного, печального сюрприза

За исключением пустяка…

Детки, детки… Дома вроде все цело. Габарит заказал. Вот так слетали первый раз в отпуск, без детей.

6

28 комментариев к записи Всё хорошо, прекрасная маркиза

Немного о службе

Без предисловий. Погнали. Первое погружение могло стать последним.Экипаж был вновь сформированным, неопытным. Многие даже в море до этого не выходили. Итог-неправильная дифферентовка и провал по глубине. Но это не самое страшное. А самое плохое, что глубина моря была небольшая. Проваливаемся при дифференте 27 градусов, плохо закрепленные ящики ЗИПа сыпятся на головы. В таких случаях экстренно продуваются цистерны главного балласта, и ПЛ всплывает. Но автоматика не сработала. Нашелся специалист, который мухой улетел в 1 отсек и в ручном режиме продул главный балласт, а то могло все плохо кончиться. До грунта оставалось 19 метров. Вообще, многие боятся радиации на ПЛ. Но там действует свыше трехсот вредных факторов, и ионизирующие излучения далеко не на первом месте. Чтобы выжить на АПЛ, надо обрасти толстой кожей, ибо командование так чудит, что с ума можно сойти. Ну и без чувства юмора не выжить-это точно. Мой небольшой рост был большим преимуществом, ибо передвигаться среди множества механизмов было непросто с большим ростом. Был эпизод перехода в аварийном состоянии в другой пункт базирования. В связи с запретом давать большие мощности реакторов из-за ухудшения радиационной обстановки было принято решение идти в надводном положении в сопровождении морского буксира. Но жесточайший шторм вынудил буксир удалиться, а старший на борту принял решение погружаться. Кстати, очень хорошее спасение от шторма-это погружение. На глубине 100-120 метров шторм почти не чувствуется. Многие при шторме на еду смотреть не могли. У меня же реакция была иной. Аппетит разыгрывался просто зверский.Была в меню и экзотика, например, варенье из лепестков роз или из зеленых грецких орехов. Один капризный товарищ пожаловался, что дали «бесформенную» кашу, это была манка. Ну в следующий раз персонально ему сделали кашку погуще, оформили на тарелке в виде члена, вопросы о бесформенности отпали. После отпуска выпала командировка на 10 месяцев в Большой Камень заканчивать ремонт ПЛ, принимать ее у заводчан, проводить испытания и перегонять на Камчатку. Жить в казарме я не мог по многим причинам, жилье снимали. У заводчан зарплаты небольшие, и, чтобы с выгодой сдавать жилье военным, они массово переселялись на дачи. Наконец, подошел срок перехода на Камчатку. Это было почти сразу после аварии на Фукусиме. Проходили пролив Лаперуза. Мне спать почти не приходилось, постоянный мониторинг радиационной обстановки, ибо это мой профиль. На 320 метров много раз погружался в ходе испытаний. В общей сложности только в подводном положении провел более 3 лет. Кстати, испытывал не раз на ПЛ состояние, близкое к невесомости. Это когда аварийное всплытие со 100 метров. Лодка выпрыгивает, как поплавок, и в момент, когда оказываешься уже в надводном положении, этот короткий миг почти невесомости незабываем. Режим службы был такой, что уходишь в 6 утра, а придешь то ли в 10 вечера, то ли через неделю-неизвестно. Вернувшись в очередной раз с моря,дочка, еще будучи мелкой, молвила «пап, приходи к нам еще в гости». В этот момент я понял, что пора заканчивать службу. По окончании очередного контракта вызывает меня командир и счастливым голосом объявляет, что командир дивизии решил еще один контракт со мной заключить, несмотря на предельный возраст. Я отказался. Когда хронически не видишь семью и вид АПЛ на фоне заснеженных сопок вызывает депрессию, ты понимаешь, что как загнанная лошадь просто перестал получать удовольствие от жизни, принял решение закончить службу. Как-то так. Хотя было немало и позитивных моментов.

6

31 комментарий к записи Немного о службе

Музыкальная шкатулка. Архив.

Однако пусть вас не смущает слово «архив» — это просто слово. Тут полноценный треклист — всё что когда-то красовалось в боковой панели под именем «Музыкальная шкатулка», которая разрослась до безобразных размеров. Ну а для удобства в боковой панели сделана ссылка на сюда.

 

3

Комментариев к записи Музыкальная шкатулка. Архив. нет

Афроснежка и семь гомов. Сказка.

Почитав новость про новый диснеевский вариант Русалочки и мысли интернет-сообщества по этому поводу, я решил выставить на суд общественности свою поделку. Если, паче чаяния, Дисней или кто-то ещё решит использовать это как сценарий, то (с) мой.

====================================================================================================================

Афроснежка и семь гомов.

В одном королевстве жил да был король. Ещё совсем молодой и неженатый мужчина. И вот потому, что он был неженат, начали его мучать всякие там эротические сны. Хотя почему мучать? Они ему просто снились, а он ими наслаждался. Мучения же начинались после пробуждения. Поэтому-то он и решил жениться. Сказано — сделано. Когда же его белокурая, уже королева, спросила на другой день после свадьбы почему он выбрал именно её, король не задумываясь ответил:

— Мне понравилось, как ты танцевала на столе в одних трусиках.

— А…- промолвила королева,- это вы слишком рано заглянули в тот кабачок, Ваше величество.

Долго ли коротко, но всего через четыре месяца родила королева прелестную дочку.

— Хм.- задумался король, запуская пятерню в свою огненно-рыжую шевелюру.- А чего это она такая смугленькая и волосики чёрные, хоть и кучерявые?

— Ах, Ваше величество. Какой вы нетолерантный. Ну прям фу.- прощебетала счастливая мать.- Вы же сами говорили, что ваши предки ходили в крестовые походы и там развлекались со всякими мавританками и прочими, кто под руку подвернётся. Вот по законам генетики и аукнулось.

— Да уж,- подумал про себя Его величество,- хорошо хоть без хвоста.

И шустрая девчушка осталась во дворце. Ребёночек рос умным и смышлёным. За её белые зубки окружающие называли её Снежкой, но чтобы подчеркнуть изысканный цвет её кожи и не получить обвинение в нетолерантности и расизме, принцессу стали звать Афроснежкой.

Время шло и вот в один печальный день королева приказала всем долго жить, наверное съела чего-нибудь. Король некоторое время, часа два, наверное, погоревал и решил, что надо бы снова жениться, а то мало ли как выйдет.

На сей раз Высший Королевский совет решил не пускать дело на самотёк и устроил конкурс на должность королевы. Победительница его и пошла под венец с неутешным вдовцом.

Новая королева была из хорошей семьи, окончила не то пять, не то шесть престижнейших колледжей, защитила три диссертации и была видной общественной деятельницей в области борьбы за женское равноправие. Так что когда в первую брачную ночь Король появился на пороге супружеской спальни, то он быстро понял, что он мужлан, шовинист и потенциальный насильник, а посему спать будет на коврике у двери или, что ещё лучше, в другой комнате. Его величество похлюпал носом и побрёл спать в другую комнату… к служанке.

Королева попыталась привлечь к борьбе за женские права и принцессу, но той почему-то нравились мальчики и прелести нежной женской дружбы в совместных сражениях за свободу и равноправие её не прельщали.

Поняв, что принцесса отсталое и неправильно воспитанное создание, королева распорядилась убрать её с глаз долой. Тем более, что невдалеке от замка начинался густой дремучий лес.

Сперва девушка думала, что это игра в разведчиков и весело прыгала по кустам и деревьям, радуясь, что в тёмном дремучем лесу ей совсем не надо накладывать маскирующий грим. Но когда она напрыгалась вдосталь, то обнаружила, что уразведывалась в самую глушь и как из неё выбираться она даже не представляет. Вынырнув из кустов на поляну и оглядевшись вокруг, принцесса с удивлением обнаружила миленький особняк, выкрашенный в нежно-голубой цвет.

Войдя внутрь она увидела накрытый стол, уставленный блюдами с различными салатами, овощами и фруктами. Девушка была разочарована, что в кушаньях не было ни кусочка мяса, но делать было нечего и пощипав салаты, и взяв из вазы пару груш, она отправилась наверх. Кроватки в спальнях были очень миленькими, все в пене голубых кружев, мягкие и нежные. Она улеглась на одну и тут же заснула.

Проснулась принцесса от довольно невежливого толчка в плечо. Вокруг её кровати стояло семеро, как ей сперва показалось, мужчин. Но поскольку они были одеты в изящные изукрашенные всеми возможными способами костюмчики, а их губы, щёки, глаза, а у некоторых и недельная щетина, были покрыты толстым слоем косметики, то девушка поняла, что это гомы.

— Ты кто такая? — спросил один из них.

— Я принцесса,- ответила принцесса и, вспомнив, как надо правильно обращаться к гомам, добавила,- пра-ативный.

— И зачем ты нам тут нужна? — не унимался другой с изящными бантиками в усах.

Афроснежка хотела было ответить, зачем именно она может быть им нужна, но вспомнив, что это гомы, замялась.

— А пусть она нам полы драит и нижнее бельё стирает,- встрял третий, самый симпатичный.

Идея всем, кроме принцессы, понравилась. Но кто ж её спрашивать будет? Так она и осталась у них, потихоньку привыкнув и к домашней работе, и к вегетарианской диете, не теряя, однако, надежды потихоньку перевоспитать гомов и разбудить в них интерес к ней, как к женщине.

В этом и был её стратегический просчёт. Старший гом моментально раскусил принцессину игру и решил избавиться от неё любыми возможными методами.

Он связался с королевой и попросил убрать из их дружного мужского коллектива её падчерицу. Но королеве Афроснежка тоже была не нужна, поэтому она предложила вариант устранения принцессы, а уж от тела гомы и сами как-нибудь избавятся.

Мачеха пошла в хлев, нашла там любимую свинью падчерицы — Пеппу и отрубила ей заднюю ногу. Затем она из пеппиного окорока сделала хамон и велела старшему гому отнести его принцессе.

Девушка, измученная вегетарианством, едва увидев мясо потеряла голову, схватила нож, мгновенно отсекла огромный кусок и стала запихивать его себе в рот, попутно пытаясь выяснить от кого это такой роскошный подарок.

Услышав, что это ножка её бедной Пеппы, Афроснежка до того расстроилась и испугалась, что горло её схватило спазмом. Не в силах более дышать, принцесса грохнулась в глубокий обморок.

Гомы сперва обрадовались, что дело сделано, но потом, присмотревшись, поняли, что девушка не умерла, а всего лишь погрузилась в летаргический сон. Делать было нечего. Они положили её на раскладушку и вынесли в сарай, надеясь, что время разрешит все проблемы. И тут в голову самого делового из них пришла великолепная мысль, как замутить небольшой гешефт.

С тех пор все бродячие принцы, царевичи и прочая золотая молодёжь знала, что у гомов можно задёшево развлечься с симпатичной мулаткой, вот только почему-то нельзя её целовать. И всё было хорошо, но нашёлся один ботаник, которому на совершеннолетие подарили билет на одно посещение. Этот поц, видите ли, не мог просто сделать своё дело и отвалить. Ему обязательно надо было приложиться своими слюнявыми губами к нежным губкам принцессы.

И вот после смачного чмока прыщавого юнца, спазм внезапно отступил и Афроснежка, открыв глаза, увидела склонившуюся над ней коронованную голову неудачника.

— Секшуал харрасмент,- завопила что есть мочи, принцесса,- попался насильник!

— Да я… Да это совсем не то… Это не то, что вы думаете, мадам.

— Мадам?! Ах, ты паскудник. Да я засыпала ещё мадемузелью, а сейчас.- и она махнула рукой в сторону выводка разномастных детишек, скопившихся за время её сна.

Короче, как ботаник не вырывался, а деться он никуда не мог — свидетелей была куча. Гомы с радостью спровадили всю толпу обратно в замок, где счастливую пару моментом, пока жених не опомнился, и обвенчали. Но всё закончилось хорошо. Король с зятем быстро нашли общий язык в винных погребах. А Афроснежка, отдав многочисленное потомство на попечение нянькам, распробовала все прелести нежной женской борьбы за счастье и равноправие, к величайшему удовольствию королевы.

4

1 комментарий к записи Афроснежка и семь гомов. Сказка.

Сингапурская история

Случайная книга. Попалась под руки. „Сингапурская история“, Мемуары, размышления политического деятеля Ли Куан Ю, который 1965 году, в возрасте 42 лет стал главой Сингапура. Интересные наблюдения и вытекающий концепт правовой системы. Делюсь:

Обеспечение верховенства закона.

Вскоре после того как в 1959 году я стал премьер-министром, я отменил использование суда присяжных, за исключением рассмотрения дел об убийствах. Это исключение было сделано, потому что такое правило существовало тогда в Малайе. В 1969 году, после отделения Сингапура от Малайзии, я поручил Эдди Баркеру, тогдашнему министру юстиции, направить в парламент законопроект о прекращении практики использования суда присяжных при рассмотрении дел об убийствах.Когда этот закон был принят, и суд присяжных – отменен, количество судебных ошибок, возникавших в результате капризов присяжных заседателей, уменьшилось.

Закон и порядок в обществе создают основу для стабильности и развития. Получив образование в области права, я впитал важность принципа равенства всех граждан перед законом для правильного функционирования общества. Тем не менее, жизненный опыт, полученный во время японской оккупации Сингапура, за которой последовал период анархии, в течение которого британская военная администрация пыталась восстановить законность, сделал меня более прагматичным и менее догматичным в моем подходе к проблемам преступления и наказания.

После того, что я увидел в годы лишений и трудностей в период японской оккупации Сингапура, я больше не воспринимал теорий о том, что преступник якобы является жертвой общества. Наказания были тогда настолько суровы, что даже в 1944–1945 годах, когда многие люди голодали, в городе не было краж, и жители могли спокойно оставлять двери домов открытыми днем и ночью. Устрашение действовало эффективно.Мы считали, что телесные наказания являются более эффективными, чем длительные сроки тюремного заключения, и ввели эти наказания за преступления, связанные с наркотиками, за торговлю оружием, изнасилования, нелегальный въезд в Сингапур и порчу общественной собственности.

Подобные меры обеспечили соблюдение в Сингапуре законности и правопорядка. В 1997 году в отчете Всемирного экономического форума (World Economic Forum), посвященном анализу конкурентоспособности стран мира, Сингапур получил наивысшую отметку в качестве страны, в которой «организованная преступность не является фактором, увеличивающим издержки на ведение бизнеса». В 1997 году Международный институт управления в своем ежегодном обзоре конкурентоспособности стран мира также поставил Сингапур на первое место в сфере безопасности.

4

4 комментария к записи Сингапурская история