Главный зал

23 февраля

У солдат украли праздник: Факты о 23 февраля, которые умалчивают

Праздник 23 февраля стал называться Днём защитника Отечества. Но на деле он превратился просто в праздник мужчин, почти аналогичный Женскому дню 8 марта, просто с другим гендерным знаком. Но из-за этого пропал праздник Вооружённых сил, праздник солдата.

Календарь армейских праздников открывается каждый год 14 января Днём создания Трубопроводных войск России.

Спору нет, нужные войска. Как, впрочем, и всякий вид войск: ведь армия — та же жизнь, где есть место и необходимость всему тому, что присутствует в жизни. Разве что в сконцентрированном виде. Если сравнить жизнь с тортом, то армия — его срез, в котором сразу видно, что у него внутри и из чего он сделан…

Армейские праздники без праздника армии

Вот по этой причине страна и её армия достаточно регулярно отмечают дни тех или иных войск — авиации, флота, артиллерии, ракетных, танковых и прочих войск. Только с начала года и до нынешнего дня прошли День инженерных войск, День Службы горючего Вооружённых Сил России, День продовольственной и вещевой службы, День военно-оркестровой службы. Есть дни десантника, подводника, танкиста, работника военных комиссариатов и так далее.

Одного нет — Дня Вооружённых сил России. Дня армии. Дня солдата.

Нет, есть День создания Вооружённых Сил Российской Федерации 7 мая. Несколько невнятный, если глянуть непредвзято. Не только потому, что оказался — и всегда будет находиться — в тени великого праздника Великой Победы. Не потому также, что отмечается в честь подписания 7 мая 1992 года невнятного «распоряжения об организационных мерах по созданию Министерства обороны и Вооружённых сил Российской Федерации» невнятным тогдашним президентом России. Но потому прежде всего, что этот день никак не может стать национальным днём русской армии. Ибо русской армии — даже если от военной реформы Петра Первого отталкиваться — поболе трёхсот лет будет. А со дня появления именно национальных вооружённых сил России на Куликовом поле — так и все 650. В этом году и отметим сию круглую дату.

А 7 мая — что ж, День армии именно что Российской Федерации получается. Каковой государственной форме самой-то — миг на более чем тысячелетней исторической шкале от первого упоминания о Руси в 860 году. Такой праздник, можно сказать, — некий аналог 23 февраля советской эпохи, когда был установлен День Советской армии и Военно-морского флота то ли в честь поражений красного ополчения под Псковом и Нарвой, то ли в честь опубликования панического воззвания Совета народных комиссаров «Социалистическое отечество в опасности!».

Но если это для большевиков Отечество за пару месяцев после октябрьского переворота успело стать социалистическим, а другое словно и исчезло в вихре времён, то после отмены советской власти в 1991 году Россия как раз начала вспоминать и обретать себя, историческую, тысячелетнюю, вечную. И, конечно же, армия такой России никак не может родиться в мае 1992 года. Вот её «день рождения» никто и не празднует.

А значит, праздника Русской армии в стране нет…

День мужчин

Собственно, потому день 23 февраля и удержался в календаре национальных праздников и, главное, в головах и сердцах народа, что народу нужен праздник в честь его армии. И тем более он нужен миллионам мужчин, через службу в армии прошедших.

Да, за годы советской власти люди привыкли к этой дате — за неимением другой. Собственно, и в императорской России чёткого аналога 23 февраля как Дня Вооружённых сил не существовало. Наиболее похож был разве что День Святого Георгия Победоносца, отмечаемый 6 мая. Тогда соответствующие торжества — молебны, собрания, праздничные обеды, Георгиевские балы — проходили во всех подразделениях русской армии.

Похож на общевоинский праздник был и «зимний Егорий» 9 декабря — День кавалеров ордена Святого Георгия. Существовал также День памяти русского воинства, который отмечался 11 сентября, но, естественно, не гремел торжествами, а светло печалился поминальными службами по погибшим воинам. Воинским праздником также был День собора Святого Михаила Архангела, который установлен был, правда, на Лаодикийском соборе около 360 года в честь почитаемых небесных бесплотных сил во главе с этим архангелом, но поскольку тот величался также Архистратигом Михаилом и считался покровителем воинства русского, то и этот день чтился в русской армии. Причём помнили об этом и в советские времена. По крайней мере, автора этих строк, призванного в ряды Вооружённых сил Союза ССР аккурат 21 ноября, об особой радости, которую он должен был испытывать именно в этот день, проинформировали сразу в военкомате. С некоторым цинизмом, правда, но что было, то было…

Однако и в советские времена 23 февраля достаточно уверенно начал превращаться просто в День мужчин. Этакий Мужской день как отражение Женского дня 8 марта. Тоже установленного большевиками, кстати. Не знаю, как при Сталине, но при Брежневе поздравляли не только военных, служивших и отслуживших, но и воинов, так сказать, потенциальных. То есть мальчиков, начиная с детского сада, и всяких штатских штафирок, имевших удовольствие родится с Х- и Y-хромосомами в одном наборе. В школах девочки трогательно собирали по 30 копеечек, а потом покупали своим одноклассникам пластмассовых солдатиков, коняжек и какие-нибудь конфетки. Хотя это и «не мужская слабость», как говаривал командир роты в нашей военной учебке, прославившийся тем, что под влиянием достойной мужской слабости погнал роту на лыжах воевать с Китаем. Из Ленинградской области, ага. В три часа ночи.

А нужен День солдата

Понятно, что после формальной ликвидации Советской армии и преобразования её в армию Российскую, прежний советский воинский праздник стал вообще анахронизмом. Да, но не в мозгах людей. И не в сердцах военных. Пусть это действительно был уже день всех мужчин, но содержательно оставался главным армейским праздником. А армия — не та сила, которую мудро оставлять без собственного содержательного праздника. Тем более что народ продолжал его отмечать, не глядя на случившуюся смену государственного устройства. И в этом смысле 23 февраля не могло не превратиться в тот же праздник, только с другим названием. Так стал этот день Днём защитника Отечества.

И что? Его принялись отмечать только защитники Отечества, то есть только военные? Ничуть не бывало! Девочки по-прежнему в этот день радуют мальчиков, из которых в сильно сократившиеся Вооружённые силы России даже срочку служить пойдут далеко не все. Жёны одаривают мужей, независимо от наличия или отсутствия у тех военной формы в шкафу и тревожного чемоданчика. Дамы трудящиеся — коллег противоположного пола, служивших в армии и откосивших от службы. Словом, поздравляют в этот день всех мужчин, великодушно одаривая их всех званием Защитника Отечества.

А это ведь не совсем справедливо — именно по отношению к тем, кто Отечество защищал или защищает. Получается, что у них своего праздника и нет. Нет общевоинского дня, подобного Дню Георгия Победоносца или Архистратига Михаила. Нет Дня солдата, проще говоря. А нужен?

А нужен! Если есть Солдат Отечества, нужен ему и свой День. Когда именно солдат, действующий или бывший, рядовой или генерал, мужчина или женщина, мог бы оглянуться на себя, на своих товарищей и сослуживцев, на своих соотечественников с чётким ощущением именно своей, солдатской значимости для сограждан и Отечества. Оглянуться, поднять чарочку, улыбнуться светло и чуть задумчиво… И сказать:

«За счастье быть русским солдатом!»

©Цыганов Александр

1

1 комментарий к записи 23 февраля

Для юных и любознательных.

Улица. Фонарь. Утопия.
Исследование главного русского города-проекта методом Александра Блока, проведенные Игорем Найденовым.

Стартовать от музея-квартиры поэта, пройти по Санкт-Петербургу его любимым маршрутом — своеобразной петлей, как двигался сам Блок от своего дома и обратно, через кабаки и трактиры. Пообщаться за выпивкой с петербуржцами и написать репортаж. Редкий случай, когда редакция, давая корреспонденту задание, поощряет пьянство на производстве. Без ста граммов разве станешь рассуждать о том, что же такое Питер — реально существующий город или морок, Китеж-град, утопия, каким он и задумывался
Игорь Найденов поделиться:
20 ноября 2014 размер текста: aaa
Впервом же питейном заведении на улице Декабристов ко мне за столик подсел элегантно одетый гражданин. Вороного оттенка костюм, в тон ему шарф, штиблеты. Вот только лица никак не вспомнить.
— Прошу прощения, вы, кажется, приезжий. По делам в Санкт-Петербурге или за катарсисом? — спросил он, призывно покачивая в пальцах графин с водкой.
— Нечто среднее, — говорю.
— Тогда угощайтесь. — Незнакомец небрежно плеснул в мою рюмку до краев, даже с перебором.
Я выпил. Тут-то все и началось.

Пошел и утопился.

В «Сапсане» из Москвы в Питер рядом со мной сидит строгая старушка с внешностью смотрительницы из Эрмитажа и читает увесистый труд историка, исследователя Санкт-Петербурга Льва Лурье. Краем глаза я пробежал абзац про зверства банды Леньки Пантелеева. Запомнился питерский образ «жизнь на краю жизни».
И публика-то вся в поезде подобралась старушке под стать. Звонки мобильных телефонов поотключали, как просили по громкой связи, чтобы не мешать окружающим. Прежде чем откинуть спинку кресла, спрашивали разрешения у позади сидящего. Везде слышалось «будьте любезны» и «nice day». Прямо девять вагонов сплошь академиков Дмитриев Сергеевичей Лихачевых.
Это — Питер.
— Я тут собрался написать про ваш город как футуристический проект. Вам какое из двух существующих определений утопии ближе: место, которого нет, или место благости? — спрашиваю попутчицу.
— Мне нравится третье. Пошел и утопился.
Старушка отчасти права. В Питере всегда есть множество возможностей красиво покончить с собой, а в ноябре появляется еще и желание. Это чувствуется, как только выходишь из поезда на перрон Московского вокзала под душераздирающие звуки каких-то оперных арий, несущихся из плохо отрегулированных громкоговорителей.
Я убежден, что для поездки в тот или иной город нужно выбирать сезон, который больше всего подходит городу стилистически и позволяет добраться до самой его сути. Для Сочи, например, это бархатный сентябрь. Для Москвы — гастрономический январь. Для Питера — суицидальный ноябрь. То самое время, когда с темного низкого неба сыплется каша из воды и снега. Самая подходящая погода для пьющих, самоубийц и пьющих самоубийц.

Хорошо

Впрочем, в Москве говорят: какая погода сейчас в Питере, такая и будет у нас через два дня. Вот уж действительно: два города, связанные одним «Сапсаном» и одним антициклоном.
После первой рюмки — спасибо незнакомцу — на смену животной тоске приходит чувство легкой восторженности. Попадающая за шиворот влага принимается уже не как каприз климата, а как его данность, к которой надо относиться смиренно, иначе — инфлюэнца, в лучшем случае. А в худшем — палата № 6. И еще питерские улицы. Их горизонтали под действием алкоголя немного искривляются в плоскостях, перпендикулярности перестают быть столь уж перпендикулярными, реальность чуть искажается. В общем, фрагментами Питер начинает смахивать на родной каждому закоренелому москвичу Кривоколенный переулок.
И здесь все просто. Если ты идешь по Питеру и тебе хочется пританцовывать, напевая что-нибудь из Джо Дассена, а не маршировать и отдавать приказы по-немецки, значит, ты, старик, уже слегка поддал.
Как там у нашего вымышленного поводыря Блока в «Незнакомке»? «Ты право, пьяное чудовище! Я знаю: истина в вине».

Непрощенный

Сергей. Откуда он взялся? А откуда в Питере вообще берутся собутыльники на час: из дворов-колодцев, заплеванных парадных, подворотен, пахнущих мочой. Вот и Сергей — шел себе и шел по своим делам. А потом на короткий миг стал частью моей жизни и «пьяного маршрута» Блока.
В поисках подходящего кабака мы с Сергеем идем по Невскому проспекту. Вернее, он несется, а я еле за ним поспеваю. Хотя предполагалось, что это будет неспешная, почти экскурсионная прогулка.
— Ты куда так спешишь? — спрашиваю.
— Я несколько лет назад со второго этажа упал, — говорит Сергей. — Колени сломал. Потом долго лечился. А сейчас пытаюсь загладить свою вину перед коленями — они же были без движения. Поэтому и хожу так быстро. Понятно?
Что же тут непонятного. Обычное дело — испытывать вину перед коленями.
Это — Питер.
Вообще говоря, мало где еще, кроме Питера, встретишь столько проявлений социального безумия — в безобидном, разумеется, смысле. Один связь с космосом устанавливает через свои волосы, другой открывает семейную артель по выпуску фараоновых цилиндров, третий банально оденется кришнаитом и давай кормить на улице всех подряд прохожих бесплатным вареным рисом.
А у Сергея, допустим, дельфины. Еще у него за спиной срочная служба в Чечне, рядовым. И бессрочная служба в театре, актером. Но теперь Сергей работает в питерском дельфинарии: комментирует представления. Он может долго рассуждать о том, что дельфины лучше человека: умнее, щедрее на эмоции, лучше закалены физически и духовно.
— А знаешь ли ты, что человек использует десять процентов возможностей своего мозга, а дельфин в два раза больше? Причем объем мозга у дельфина больше. И еще у них есть место подвигу: если в сеть попала группа дельфинов, то один тянет сеть вниз, дает возможность выбраться другим, а сам остается и погибает.
— А стихи они случайно не пишут?
— Ты зря смеешься. Я уверен, что у них есть письменность, только мы еще не можем обнаружить, ума не хватает.
Немного поплутав в переулках, мы находим то, что нужно: кафе «Журнал». Место — достойное. Из-за климата значительную часть свободного времени питерцы проводят в помещениях. Наверное, поэтому даже самая последняя пышечная здесь обставлена почти изысканно.
Сергей наливает. Мы немедленно выпиваем. За Питер, разумеется, за его творческое начало.
— Помню, собралась в одном из дворов компания молодых артистов. Все уже хорошие, кто-то уже с кем-то подрался, сходил в травмопункт и вернулся с перевязанной рукой. У кого-то гитара, как полагается. В общем, классическая питерская картина: вечно молодые, вечно пьяные. И тут один из нас, самый датый, вдруг начинает читать Есенина. Пьяная слюна изо рта, того гляди свалится на асфальт, но читает ведь — да как! И вот тогда я понял две вещи. Что именно в таком, как чтец, состоянии находился и сам автор, когда писал это стихотворение. И что именно в таком, как автор, состоянии должен находиться чтец, чтобы верно передать стихотворение.
— Но постичь это можно лишь на тонком уровне, измененным сознанием?
— Да, этого не потрогать. Утопия, словом.
— И Есенин — это, наверное, водка.
— А Блок — коньячок и шампанское.

Остроумные дельфины

Где водка, там обязательно и разговоры об истории Санкт-Петербурга. Традиции, архитектура, пыль времен, то да се. Тем временем обслуживающий нас официант снисходительно ухмыляется.
— Позвольте спросить, чему это вы так? — спрашиваем мы его.
— Просто я — сириец, — говорит он. Чисто по-русски, даже по-питерски. — Моему родному Дамаску больше четырех тысяч лет. Так что на фоне Дамаска Санкт-Петербурга с его жалкими тремя веками как бы и нет вовсе.
Мы снова выпиваем. Теперь уже за Дамаск.
Дыша духами и туманами, но главным образом все-таки перегаром, в кафе проникает дама. Я бы даже сказал, Дама Пик. Она в плюшевом синем платье и без переднего зуба. Слегка качаясь, Дама подходит к нашему столику и произносит: «Господа, выручите женщину. Всего пять рублей. Вы же видите: я вся измотана корпоративами».
Какая ослепительная ложь, какая ошеломительная выдумка. То ли девушка, а то ли виденье, словом.
Это — Питер.
Вслед за дамой в кафе «Журнал», оставляя на полу влажные следы, заплывает косяк дельфинов. Рассаживается в соседнем зале. Уныло пьет пиво. Требуется зрительное усилие, чтобы понять, что это все-таки не дельфины — ведь так сразу да на расстоянии объем мозга не определишь, — а болельщики футбольного «Зенита». Их команда потерпела первое в сезоне поражение. Они сетуют на незавидную судьбу футбола в России с ее заснеженными полями и бесталанными футболистами. Кто-то предлагает называть российскую сборную зерокампеонами по аналогии с пентакампеонами-бразильцами. Зло, но остроумно. Может, все-таки дельфины?

Самость города берет

Иван. Он, так же как и Сергей, появился граммов на сто пятьдесят, не больше. Откуда-то из инфернальных отверстий в закоулках Литейного проспекта. Сели, выпили. Локально — за музыкальное искусство Санкт-Петербурга. Иван (Ник Тихонов) играет на барабанах в группе Dizzy Jazz, пишет тексты. А его полуторогодовалый сын играет на его нервах, когда не хочет засыпать. Но у Ивана есть противоядие — Иосиф Бродский. Творчество Бродского действует на малыша усыпляюще.
Отбивая ритм пальцами по краю стола, искусственно грассируя, Иван затягивает «Колыбельную», подражая автору: «Привыкай, сынок, к пустыне, как щепоть к ветру, чувствуя, что ты не только плоть. Привыкай жить с этой тайной: чувства те пригодятся, знать, в бескрайней пустоте».
Это — Питер.
В Питере так повсюду: в какую сторону ни пойдешь — это все равно будут те самые 730 шагов Раскольникова к дому старухи-процентщицы; куда ни присядешь выпить с местным человеком, полезут на поверхность мертвые поэты: сначала акмеисты, потом символисты с футуристами, далее — везде: кафе «Сайгон», Бродский, Уфлянд, Вайль и обязательно, многократно, — Довлатов.
Выпили снова: за покойных Балабанова, Хвоста и Девотченко.
Здесь, в Санкт-Петербурге, вообще как-то чересчур, на мой вкус, легко думается о смерти — то есть о жизни прошедшей, а не о жизни будущей, возможной.
По радио передали, что на красной ветке метро не ходят поезда. Авария, теракт? Оказалось, пьяный упал на рельсы. Погиб? Может, и погиб. По уровню смертности Питер лидировал во все времена — независимо от экономической формации, стоявшей на дворе.
— Иван, как ты думаешь, а почему в Санкт-Петербурге никогда не было терактов? Тьфу-тьфу-тьфу, конечно.
— А какая будет выгода террористам, если они взорвут поздравительную открытку? Другое дело — Москва, кошелек.
— Открытка?
— Ну да. Открытка — и еще витрина. Ведь большинство жителей России никогда не были в Санкт-Петербурге, но все знают его по открыткам, фотографиям и картинам, которые запечатлели красоты исторического центра. Им кажется, что город весь такой, что Питер состоит из одних только дворцов и памятников и в нем нет и быть не может места, например, для Купчино — нашего спального пролетарского района. Отсюда и декларируемая любовь к городу. Ты когда-нибудь от кого-нибудь слышал, чтобы он сказал, что не любит Санкт-Петербург? А куда везут иностранцев, чтобы показать им, что не везде в России пьяные медведи играют на балалайках? Что есть еще и трезвые медведи, играющие на балалайках?
— То есть это такая общенародная платоническая любовь к прекрасной, но не существующей даме?
— Скорее к какой-то одной замечательной части ее тела.
— Выходит, что главная, а может, даже единственная функция Санкт-Петербурга — эстетическая.
— Погоди, вот перенесут столицу снова к нам — чем черт не шутит. Конституционный суд ведь переехал.
— Ты же сам в это не веришь?
— Верю — не верю, какая разница. Если Купчино нет на открытках, означает ли это, что его не существует?
А мне вот кажется, дело не в открытках, и терактов в Питере не было потому, что политикой тут никто не интересуется. Целый день хожу по кабакам — про Украину не было сказано и слова. А взрывы и политика — дела черные, они друг к другу липнут.
Кстати, совсем недавно мы с женой ездили во Львов, на украинский Запад. Ради эксперимента решили, что я буду представляться местным жителям москвичом, а жена — петербурженкой. Что вы думаете? Ко мне отношение было более чем сдержанным, в то время как жена пользовалась гостеприимством, предназначенным нам обоим. В результате я вынужден был тоже перейти на сторону Света.
Эйфория первых водочных капель и градусов на фоне тостов «не чокаясь» предсказуемо улетучилась. Наступила пора мрачного питерского вечера. Настало время перемещаться уже в обратном направлении. Жутко раздражает, что срезать угол негде.
— У нас для этого проходные дворы есть, — объясняет мне прохожий.
— Но их же знать надо.
— Так это только для своих.
Вот они все здесь такие — со своей особостью. А между тем передвижения по проходным питерским дворам — как по кишечнику анаконды: темно, сыро и страшно.
У аптеки около Обводного канала бомж академического вида в красной фирменной шапочке готовит себе коктейль из пива и настойки боярышника. Тянет, обобщая, сказать о нем: «И пьяницы с глазами кроликов…»
В приступе гуманизма захожу в соседний продуктовый магазин и покупаю для бомжа закусь — глазированный сырок. Протягиваю сырок бомжу. Он с благодарностью берет, но в ответ протягивает мне деньги — ровно столько, сколько я заплатил.
Это — Питер.

Дайте два кило свиньи

На случай предупреждения зубодробительной питерской тоски у меня в запасе имеется ярко-красная пилюля — Игорь Растеряев, поэт, композитор. Он хоть и непьющий, но почему бы не преодолеть вместе с ним часть блоковского маршрута — так сказать, его безалкогольный этап.
— Игорь, у тебя, коренного питерца, наверное, сложился в голове образ Санкт-Петербурга?
— Дай две минуты, сейчас что-нибудь навру, — отвечает он, посмеиваясь — давая понять, что образ сформирован давно, но настоящему артисту надо сначала выдержать паузу.
В результате появляется такая аллегория:
— Представь себе двух человек. Они пьют чай на кухне, разговаривают — неспешно обсуждают интересующие их вещи. Это может быть разговор как о Достоевском, так и о специях для борща. А в это время в проеме кухонной двери мы видим третьего персонажа, с полотенцем, перекинутым через руку. Это официант, половой, который почтительно ожидает, когда те двое закончат разговор. И этот официант — Время. То есть в Питере Время обслуживает людей. В отличие от Москвы, где люди обслуживают время.
Странное дело — вроде говорили о Питере, а тут откуда ни возьмись — Москва. И ведь так в любой беседе с питерским человеком — обязательно возникнет противопоставление Питер — Москва. Вот у вас это так устроено (и, конечно, неверно), а у нас по-другому (и, разумеется, правильным образом). «И если уж на то пошло, Санкт-Петербург — это единственный город в России, жители которого не мечтают жить в Москве. Понятно?» Последнее слово произносится с нажимом.
— А вы заметили, что у нас люди больше внимания уделяют одежде, вернее — стилю в одежде? Даже гастарбайтеры одеваются как люди. А обратили внимание, сколько у нас тех, кто работает руками, а не сидит в офисах?
Подспудное соревнование с Москвой идет всегда и везде, на всех фронтах. Даже там, где первенствовать — сомнительное удовольствие:
— А вы знаете, что гопники не от вашей Марьиной Рощи пошли, а от нас. Вот прямо из гостиницы «Октябрьская», где вы остановились. ГОП — это на самом деле аббревиатура, там раньше было Городское общежитие пролетариата.
Ты еще никого ни о чем не спрашивал, а тебе уже превентивно объясняют, что кура — это вовсе не колхозное слово, а специальное обозначение курицы или ее части, предназначенных для продажи:
— Помилуйте, вы же не говорите, когда покупаете свинину: «Дайте мне два килограмма свиньи». Так и здесь.
А вот как выглядит Питер в рассказе ассистента художника по костюмам Елены Юриной, коренной петербурженки, встреченной мною в одной из питерских забегаловок. Раньше она работала на «Ленфильме», но потом переехала в Москву и живет в столице уже восемь лет, а в Питере бывает наездами.
— Если я попадаю в больницу в Питере, — говорит она, — ко мне тут же выстраивается очередь из питерских друзей и знакомых, собирающихся меня проведать. А если я попадаю в больницу в Москве, то тамошние друзья и знакомые только и скажут по телефону: «Выпишешься — позвони». Им же некогда, время — деньги. А поездка в больницу — упущенная выгода.
При всем при том критиковать Питер запрещается. Всем, не только москвичам. Как можно критиковать святое!? О Питере, как о покойнике, можно говорить только хорошее.
Меня, кстати, это всегда возмущало и забавляло одновременно. Получается, что без Москвы нет и никакого Питера, — выходит, что если Питер и существует, то только как антиматерия.

Питер за доллар

Чебуречная «Брынза». Здесь всегда шумно и людно. Зато можно встретить людей с окраин города, которые могут рассказать о нем ничуть не меньше тех, кто живет в исторической части. А может, даже и больше.
— Купчино — это ваше Бутово, только страшнее. Там все как в гетто. Гастарбайтеры, шприцы в подъездах, заброшки, где бездельники режутся в страйк, — втолковывает мне азы питерской географии «правильный пацан Серега», как он сам себя назвал. — Знаешь, почему у нас ночью на районе редко бывают драки? Потому что если кто и вышел на улицу в это время, то он знает про себя, что сможет отбиться, — и то же самое знает про встречного. Паритет силы.
Ничего себе, шпана питерская — в каких выражениях аргументирует. Вот что значит культурная столица.
— А тебе нравится там жить?
— Как сказать. Кое-что, конечно, делают для людей. Вот, например, недавно построили «креветку».
— Это что?
— В народе так назвали надземный переход через дорогу в форме полумесяца. Писали, что это проект будущего. Только странно, что дорожки для инвалидов и матерей с колясками получились длиннее самого перехода.
Вообще же питерский водораздел между историческим центром и спальными районами выражен очень ярко. Едешь, едешь — вокруг дворцы. А потом раз — хрущевская гадость, вдруг и сразу.
— А знаешь, какой у Питера сейчас валютный курс? — спрашивает на прощание правильный пацан Серега.
— Какой?
— Почти один к одному.
— Это как?
— На купюре в пятьдесят рублей какой город нарисован? Правильно, Санкт-Петербург. Получается, за один Питер один доллар дают.
А еще из окраинного Питера мне запомнилась бытовая по сути сценка в Приморском районе. Там на берегу Финского залива работает аквапарк. В выходные и праздники — причем невзирая на погоду — перед входом выстраивается длинная очередь. Когда идет дождь, а с моря дует сильный ветер, особенно в холодное время, это зрелище обретает признаки фантасмагории: мокрые, стремительно простывающие люди покорно ждут возможности вымокнуть еще раз, но уже в помещении. По-моему, это диверсия — строить аквапарки в таком климате.

Тоска по будущему

И все-таки: что же это такое — Санкт-Петербург? По статусу — не провинция, но и не столица. По виду — не Россия, но и не заграница. Мертвый музей на болоте — или живая земля, отвоеванная у суровой природы? То ли есть он, то ли нет его. Сам себя запер в дальнем углу страны и высокомерно встал особняком: вот он я, без соли не съешь. А любимое слово питерской интеллигенции без соли не то что съесть, выговорить не сможешь — самость.
А как вам такая горделивая манера: говорить не о площади своей комнаты в коммуналке (16 метров), а о ее объеме (больше 100 кубометров). Ведь так солиднее.
И зачем вот этот ужас логопеда в самом названии — Санкт-Петербург? Почему не как у американцев или итальянцев — Сан-Диего или там Сан-Ремо? Почему надо ломать язык?
То и дело слышишь от питерцев — разных причем возрастов — такое: «Эх, мне бы чуть пораньше родиться», «Не повезло мне — не в ту эпоху попал». Времена не выбирают, в них живут и умирают — это не про них. Они тоскуют по деятельному прошлому своего города — когда бессознательно, когда осознанно. И это, наверное, объяснимо. Ведь Санкт-Петербург в свое время был первым едва ли не во всем. Первый ледовый каток, первый синематограф, первая мемориальная доска, посвященная человеку. И прочее, прочее, прочее — не перечесть. Что там говорить: все русские революции — символы обновления — родом из этого города. Может, оттого в городском ландшафте так много символических отсылов в прошлое: все эти трактиры, расстегаи и шустовские коньяки.
Бывает, город опережает время. Иногда совпадает со временем. Иногда отстает. Питер отстает — по своему внутреннему состоянию. Носится со своей историей, как дедушка с пейджером. Это город, у которого будущее парадоксальным образом оказалось в прошлом. Милан Кундера как-то заметил, что многие люди всю жизнь находятся в ожидании самого яркого события в своей судьбе, — а оно уже произошло, просто осталось незамеченным.
Это применимо и к Санкт-Петербургу. Пожалуй, надо было все-таки строить охтинскую башню — был бы символ стремления хоть куда-нибудь. А так получается, что символом стало построенное недавно вместо «Крестов» новое СИЗО — самое крупное в Европе.
С другой стороны, Санкт-Петербург — один из редких российских городов, имеющий свое узнаваемое лицо. И питерцам, кажется, даже нет смысла ездить за границу с туристическими намерениями. Амстердам? Зачем? Если под боком есть Васильевский остров, который когда-то хотели покрыть сетью каналов. Правда, не получилось. Но в память об этом проекте остались безымянные и мертворожденные улицы-линии. Закоулки Барселоны? Да в Питере их — как барселонской грязи. А тут знакомая петербурженка в Париж съездила, посетила тамошний Версаль. Слабое, говорит, подобие Петродворца.
И это — Питер.

Некст или нихт

Бар The Hat на улице Белинского. Намоленное место. Сюда приходят играть джаз лучшие музыканты Питера — играют бесплатно, для души и публики. При этом здесь нет ни охраны, ни, прости Господи, дресс-кода. А входная дверь открывается прямо в темноту улицы.
— Вот интересно, почему питейных заведений меньше, чем во времена Блока, не стало, а самих Блоков нет? — спрашиваю Дашу, художника-дизайнера, завсегдатая этого места. Даше 27 лет, она выставляется в Париже и обожает Барселону. — Да ладно — Блок. Где новые Курехины, Цои, Башлачевы? Где творческие люди пусть не с провидческим даром, но хотя бы с намеком на него? Где гении места? Такое ощущение, что город перестал такими плодоносить. С одной стороны — мелкотравчатость. С другой — уходящая натура, печально существующая по принципу митька Шагина: «Много пить вредно, а мало — неинтересно».
— Такие люди есть, только вы о них не знаете, вы — старый, — отвечает Даша. — Они станут известными лет через двадцать.
— Так Цой же не ждал двадцать лет, чтобы стать известным.
— Вы не понимаете.
— Что есть, то есть. Я вообще туго соображаю. Когда-то я, например, не понял, почему Ленин на самом деле гриб.
— Это вы о чем?
После встречи с Дашей и очередной стопки водки я придумал каламбур: на место «поколения некст» пришло «поколение нихт».
Оттого-то Игорю Растеряеву все так удивились и обрадовались, когда он первый раз спел своих «Комбайнеров», — пусто было до него в Питере, тоскливо.

Пить надо меньше

Померещилось — или это в самом деле император Петр Первый на детских качелях парит? Страшно-то как, Господи. Пригляделся: слава Богу, еще не синька — просто уличный актер на отдыхе. Я с такими персонажами, изображающими исторических деятелей, раньше очень любил фотографироваться.
Удивительно, но в каждый свой приезд в Санкт-Петербург я пытаюсь вспомнить и возбудить в себе тот восторг от этого города, который я испытал, когда увидел его впервые. Однако не могу подобраться даже близко к тому чувству. Более того, с каждым разом эти попытки даются мне все труднее. А ведь действительно, третьего не дано: здесь ты либо замкнут в своем одиночестве, либо открыт всему миру меж небом и водой. Какой уж тут восторг — живым бы до Москвы добраться. Вот и Блок в отношениях с родным городом тоже дрейфовал от восхищенной любви к паническому страху. Может, просто пить надо меньше?

Акакий Маккартни представляет

Ресторан «Шемрок». Хозяин заведения — ухоженный англосакс. Сюда заходят артисты Мариинского театра — до, после, а иногда и вместо спектаклей. Татьяна Алексеева работает в костюмерном цехе Мариинки. Выпивать с ней одно удовольствие — она по звонку пришла сюда со мной встретиться и принесла томик Блока. Я боялся, что начнутся литературные чтения. Но победили, слава Богу, алкогольные предпочтения — и здравый смысл.
— Скажите, Татьяна, так Санкт-Петербург — он для людей все-таки или сам по себе?
— Он все меньше и меньше для людей. Скажем, почему жители Санкт-Петербурга должны платить 400 рублей, чтобы попасть на прогулку по территории Петродворца? Это же не спектакль, не кино.
— Но вы же наверняка знаете про дырки в заборах, где можно пролезть бесплатно?
— Во-первых, на собранные деньги так заборы укрепили, что не пролезешь. А во-вторых — это же унизительно.
— То есть городом-садом Питер не назовешь?
— Жить здесь сложно. Постоянно надо превозмогать себя то в том, то в этом. Климат жесткий. Была бы возможность уехать жить на теплое море — даже не раздумывала бы.
Обещанное Питером редко им исполняется. Я понял это еще давно, когда попал на концерт Пола Маккартни на Дворцовой площади. Мое место оказалось за колонной с ангелом. Легенду рока, большого композитора Пола Маккартни я не увидел — мне показали лишь какого-то маленького дергающегося человечка на маленькой разноцветной сцене.
Кажется, в питерских интерьерах любой становится Акакием Акакиевичем.
Мы выпили с Татьяной за теплое море. От Мариинки до квартиры-музея Блока оставалось рукой подать.
Катарсис — или «белочка»?

В середине ночи петля моего путешествия замкнулась. Я бы даже сказал: затянулась. Я снова оказался на улице Декабристов. Впереди в эфемерном свете фонаря бликует ледяная рябь реки Пряжки. Ноги гудят и болят. Присев на порожек, сняв обувь, осматриваю темные пятна, образовавшиеся на пятках от долгой ходьбы. Вдруг — то ли из ниоткуда, то ли из-за угла дома — возникает силуэт человека в черном. Он подходит ближе, участливо интересуется, не нужна ли помощь, есть ли проблемы.
— Да, вот, — говорю, — натоптыши.
— Это ничего. Это ерунда по сравнению с вечностью. Тем более что многое зависит от угла зрения. Присмотритесь, любезнейший Игорь Валентинович: а вдруг это стигматы? — отвечает незнакомец. А затем исчезает — так же внезапно, как появился.
Все. Достаточно. Дело сделано. Катарсис это или «белочка» — уже не важно. Надо уносить ноги из этого зазеркалья, иначе сам станешь частью утопии. Скорее в реальный мир чистогана и бездушия. В любимый город желтого дьявола. В Москву, в Москву, в Москву.

И, в заключение (прошу не путать с «и, в заключении») — Веселый Реквием того же Игоря Найденова. Не принимайте близко к сердцу вокал, он тут вторичный, как музицирование.

2

7 комментариев к записи Для юных и любознательных.

Были-ли амеры на Луне живьём?

Предлагаю в этой ветке составить диалог по вопросу, споры по которому не утихают уже многие десятилетия. Предлагаемый формат:

  1. Один аргумент — один пост.
  2. Для простоты восприятия начинать пост со знака «+», если аргумент за то, что были/доказано пребывание. Аргумент против — соответственно «-«.
  3. Учитывая, что достоверно доказать отсутствие факта — бред из разряда «докажи, что НЕ верблюд», навязанный недобросовестными сторонниками определённой точки зрения, предлагаю включить подвопрос: «Есть-ли допустимые и достоверные доказательства посещения американскими астронавтами лунной поверхности?».
  4. Пруфы категорически приветствуются.

Народ у нас собрался адекватный. Т.ч. ожидаю аргументированную дискуссию без взаимных оскорблений и прочего быдлячества.

Итак, в путь к обретению Истины.

0

42 комментария к записи Были-ли амеры на Луне живьём?

Энштейн или Тёмный век Науки.

Когда слышишь фамилию «Эйнштейн», где-нибудь невдалеке ищите слово «гений». Но если объективно разобрать его «гениальные прозрения» и их последствия, получается картинка малопривлекательная.

E = mC2. Эту формулу повсеместно приписывают «гению» Э. На самом деле она была выведена ещё в 1890м году, когда Э исполнилось 11 лет. Вывел её Освальд Хэвисайд. Телеграфист. Так и не вошедший в «блистательную плеяду» «настоящих учёных», не смотря на то, что, благодаря его революционным идеям, получил звания члена Королевского общества и почётного профессора Гёттингенского университета (если кто не в курсе, это — анклав мировой передовой мысли в естествознании. В нём преподавали, например, Гаусс и Гейзенберг. Ядерная физика пошла родом именно из его стен). Да, кстати… Помните систему дифференциальных уравнений Максвелла, на которых держится вся современная электродинамика? Их тоже вывел Хэвисайд. Но… Хэвисайд, как и любой гений, был… несколько эксцентричен, скажем так. В отличие от Э, главным талантом которого было находить пути к разнообразным кабинетам. А глубокие научные знания Э с лихвой заменяло тривиальное воровство. Или плагиат. Как вам будет угодно. В этом и кроется причина того мракобесия, в которое погрузилась современная фундаментальная наука под знаменем «гения» Э. Популяризируя ворованные идеи он, не зная их подоплёку и слабо разбираясь в источниках их вывода, эти идеи попросту профанировал.

Возьмём, к примеру, СТО. По факту это — всего лишь теория погрешностей, связанная с несовершенством главного измерительного прибора всех времён и народов — человеческого организма. Ведь какие-бы суперприборы ни создавало Человечество, в конечном итоге всё сводится к сигнальной системе человеческого организма. Физически строго фраза, например, «при приближении объекта к скорости света масса объекта стремится к бесконечности» должна звучать так: «при приближении объекта к скорости света относительно системы координат наблюдателя наблюдаемая масса наблюдаемого объекта относительно наблюдателя наблюдается стремящейся к бесконечности». «В чём разница, кроме мегатавталогии?», — спросите вы. Да в сущей мелочи. Между «наблюдается» и «на самом деле». Возьмём эффект близнецов. Согласно ему следует формально выведенный результат — смотавшийся туда (на субсветовой)-обратно (на никак не световой скорости) близнец вернётся к своему близнецу изрядно постаревшим, относительно своего близнеца. Что есть бред вселенский. Т.к. течение физиологических процессов близнеца — путешественника никак не связано с еге движение относительно своего близнеца — домоседа. Результат могно вывернуть с точностью до наоборот, взяв заточку отсчёта не домоседа, а путешественника. Сюда-же присовокупили принцип неопределённости Гейзенберга и прочие абсолютно правильные постулаты, но с совершенно дикими интертрепациями. Тот-же принцип неопределённости Гейзенберга говорит не о том, что материальный объект реально может находится в разных точках пространства одновременно, а о том, что известно со школьного курса. v = (x2-x1)/t. Т.е. скорость и брат его — импульс  = v*m не могут быть, исходя из определения, измерены в точке, а только на промежутке. И если в макросистемах блестяще прокатывает «учитывая порядком малости измерительного промежутка мы им пренебрежём и будем считать скорость/импульс измеренными в точке», то в микромире такой отмаз уже не канает. О чём и говорит вышеупомянутый принцип. Т.е. для материального объекта, измерив импульс, учитывай, что он на момент измерения болтался где-то в промежутке между x1 и x2  траектории движения объекта. И никакой фантастики о множественных вариативных Вселенных.

Таким образом, элементарная теория погрешностей, основанная на постулате «не верь глазам своим, но применяй поправочные коэффициенты погрешностей приборов наблюдения» превратилась в хер знает что, сравнимое по маразму с культом макаронного бога. Из бытовой аналогии могу привести следующий пример. Предположим, у нас есть несколько верёвочных измерителей (типа тех, которыми пользовались на флоте. См. на букву «измерение скорости в узлах» например, тута http://www.vokrugsveta.ru/quiz/241767/ с поправкой на то, что узлы вязали каждые 1/60 морской мили. Т.е. узел/минуту = миль/час). Понятно, что линь имеет свойства растягиваться/сжиматься в зависимости от влажности, температуры, свойств материала и т.д. и т.п., да и точность завязывания узлов один на кабельтов тоже далека от миллиметража. И вот решили мы измерить расстояние между столбами при помощи этих мерных линей при различной погоде. И при точных измерениях оказалось, что каждый раз получается разный результат. Логичным было-бы сообразить, что дело в инструменте измерения. Для нормального человека. Но не для адепта Э. Ему проще сделать умную морду лица и заявить о колебаниях пространства/времени (если кому таки интересен мой флуд, расскажу о профанации идеи «пространства/времени») и срубить пару-несколько нобелевок на взаимно противоречащих теориях.

Вот в такой бред вверг Э своей «гениальностью». Да, конечно, этому немало поспособствовала сама «современная наука» со своей конфессионально-сектанской организацией, но… Для понимания этого феномена, когда «наука», якобы борясь с религией, ей по факту и является, рекомендую (упс… тут должна быть ссылка на фантастический рассказ про фразу «ну и дурак-же я», которую преобразовали в формулу и это привело к Концу Света. Если кто подскажет ссыль — буду категорически благодарен).

В чём-же истинно эксклюзивный след Э в истории Человечества? Какую свою мысль он привнёс и воплотил в Цивилизацию? Мысль о необходимости создания ядерного оружия. Именно лично он, используя свой гениальный талант влезать без мыла куда ни попадя, дал начало ядерного безумия. Подробно об этом описано в книге «Ярче тысячи солнц». Настолько подробно, что не буду даже начинать т.к. лучше, чем у автора, всё равно не получится. Правда, в конце автор даёт прогнозы, которые ему ИМХО давать-бы не следовало ибо пророк из него хреновый, но то, что описано по свершившемуся, абсолютно годно и подтверждается другими независимыми источниками.

4

7 комментариев к записи Энштейн или Тёмный век Науки.

Литературные странички-3. А.Житинский. Языковой барьер.

Сомнений не было: ребенок говорил по-итальянски!

Это выяснилось, когда Парфеновы пригласили к младенцу специалиста. До того они принимали первые слова Павлика за нечленораздельную, но несомненно русскую речь и пытались разгадывать их. Павлик подрастал, язык его становился выразительнее, но Парфеновы по-прежнему не понимали ни слова. Врач-логопед, к которому они обратились, заявил, что речевой аппарат Павлика в полном ажуре. Он так и сказал – «в ажуре», произнеся это слово на иностранный манер. И тут у Парфенова-отца мелькнула дикая догадка.

На следующий день он привел в дом полиглота. Это был его школьный приятель, работавший в одном из институтов Академии наук. Приятель принес погремушку, уселся рядом с кроваткой Павлика и спросил на десяти языках:

– Как тебя зовут, мальчик?

Парфеновы поняли только первый, русский вариант фразы.

Павлик посмотрел на гостя с интересом и произнес в ответ какую-то длинную тираду, в которой присутствовало слово «Паоло».

Полиглот расцвел и задал Павлику еще вопрос. Ребенок снисходительно кивнул и принялся что-то доверительно рассказывать. Он был в голубых ползунках и держался за деревянные перила, стоя в кроватке, как на трибуне.

Они поговорили минут пять на глазах ошеломленных родителей. Потом Парфенов осторожно потянул гостя за рукав и спросил шепотом:

– Что с ним?

– Да он у вас прекрасно говорит! Великолепное произношение! – воскликнул полиглот. – Правда, по-итальянски, – добавил он.

– Откуда у него эта гадость?! Совершенно здоровый ребенок! Он у нас даже ангиной не болел, – сказала Парфенова-мама.

– Может быть, у вас в роду были итальянцы?

– Клянусь, не было! – прижимая руки к груди и умоляюще глядя на мужа, сказала Парфенова-мама.

– Может статься, и так, – мрачно отрезал Парфенов. – За всеми не уследишь.

Так начались в семье Парфеновых трудности сосуществования. Отдавать мальчика в детский сад было стыдновато, и Парфеновы с большими трудностями наняли приходящего переводчика-студента. Дошкольный период жизни Павлика прошел в неустанных попытках родителей выучить итальянский. Они затвердили несколько популярных фраз, но дальше этого дело не пошло.

Ребенка удалось научить только одному русскому слову. Это было слово «дай!». Он овладел им в совершенстве.

– Может быть, поехать с ним в Неаполь? – спрашивал себя Парфенов, слыша, как Павлик напевает неаполитанские песни. И тут же отвергал эту возможность по многим причинам.

Между тем Павлик приближался к школьному возрасту. Он попросил через переводчика купить ему слаломные лыжи и требовал гор. Он также дал понять, что готов отзываться только на имя Паоло.

– Настоящий итальянец! – шептала Парфенова-мама со смешанным чувством ужаса и уважения.

В первый класс Павлика повел студент-переводчик. Парфенов дал ему выпить для храбрости коньяку. Студент вернулся из школы очень возбужденный, молча допил коньяк с Парфеновым и взял расчет.

– Вы не представляете, что там творится! – сказал он на прощанье.

В конце первого полугодия Парфенов рискнул впервые зайти в школу. Он шел, сгорая от стыда, хотя никакой его вины в итальянском произношении сына не было.

– Очень хорошо, что вы наконец пришли, – сказала учительница. – Павлик немного разболтан, на уроках много разговаривает. Надо провести с ним беседу.

– Разговаривает… Беседу… – растерянно повторил Парфенов. – Но на каком же языке?!

– Ах, вот вы о чем!.. – улыбнулась учительница.

И она объяснила, что Павлик – отнюдь не исключение. Весь класс говорит на иностранных языках, причем на разных.

– Ваш Павлик среди благополучных. Послушали бы вы Юру Солдаткина! У него родной язык суахили, причем местный диалект, иногда очень трудно понять!.. А итальянский – это для нас почти подарок.

Тут в класс, где они разговаривали, вбежала растрепанная малышка, и учительница крикнула ей:

– Голубева, цурюк!

Девочка что-то пролепетала по-немецки и упорхнула.

Парфенов был подавлен.

– Ничего, ничего… – успокаивала его учительница. – К десятому многие из них овладевают и русским…

Больше Парфеновы в школу не ходили. Они только читали на полях дневника сына записи учителей, сделанные, специально для родителей, по-русски и почему-то печатными буквами: «У Павлика грязные ногти», «Павлику нужно купить набор акварельных красок» и так далее.

Парфенова-мама послушно выполняла указания, благо они не требовали знания языка.

Годы шли в устойчивом обоюдном непонимании. К Паоло заходили приятели, которые оживленно болтали на разных языках, и тогда квартира Парфеновых напоминала коротковолновую шкалу радиоприемника. К шестому классу Павлик изъяснялся на шести языках, к десятому – на десяти. Родителей он по-прежнему не понимал.

В десятом к Павлику стала ходить девушка-одноклассница. Ее звали Джейн, родным ее языком был английский. Парфеновы догадались, что в семье девочку звали Женей. Павлик и Джейн уединялись в комнате при свечах и что-то шептали друг другу по-французски. Это был язык их общения. Впрочем, Джейн знала немного по-русски и ей случалось быть переводчицей между Павликом и Парфеновыми.

А потом Джейн поселилась у Павлика. Парфеновы тщетно пытались выяснить, расписались они или нет, но слово «ЗАГС» вызвало у Джейн лишь изумленное поднятие бровей. Впрочем, бровей у нее уже не было, а имелись две тоненькие полосочки на тех же местах, исполненные тушью.

Парфеновы уже не пытались преодолевать языковой барьер, стараясь только переносить сосуществование в духе разрядки. Они объяснялись с молодыми на интернациональном языке жестов.

Когда Джейн сменила джинсы на скромное платье, а Павлик впервые в жизни принес в дом килограмм апельсинов, Парфеновы поняли, что у них скоро будет внук.

– Вот увидишь, негритенка родит! – сказал Парфенов жене.

– Но почему же негритенка! – испугалась она.

– От них всего можно ожидать!

Но родился мальчик, очень похожий на Парфенова-деда. Через некоторое время Парфеновым удалось установить, что внука назвали Мишелем. Джейн снова вошла в форму, натянула джинсы и бегала с коляской в молочную кухню, поскольку своего молока не имела. Еще она часами тарахтела по телефону с подружкой-шведкой, у которой была шестимесячная Брунгильда. Обычно после таких разговоров она занималась экспериментами над Мишелем – ставила ему пластинки Вивальди или обтирала снегом. Однажды, после очередного воспаления легких у ребенка, Парфеновы услышали, как Павлик впервые обругал Джейн по-русски, хотя и с сильным акцентом.

И вот в один прекрасный день Мишель сказал первое слово. Это было слово «интеллект». Несколько дней Парфеновы-старшие гадали, на каком языке начал говорить внук. А потом Мишель сказал сразу два слова. И эти слова не оставили никакого сомнения. Мишель сказал: «Дай каши!»

Парфеновы-старшие и Парфеновы-младшие стояли в этот момент у кроватки по обеим сторонам языкового барьера. Пока Павлик и Джейн недоуменно переглядывались, обмениваясь тревожными французскими междометиями, Парфенов-дед вырвал внука из кроватки, прижал его к груди и торжествующе закричал:

– Наш, подлец, никому не отдам! Каши хочет, слыхали?!

– Дайкаши маймацу, – четко сказал Мишель.

– Джапан… – растерянно проговорила Джейн.

– Я-по-нец… – перевела она по слогам для родителей.

– Так вам и надо! – взревел дед, швыряя японского Мишеля обратно в кроватку, отчего тот заревел самыми настоящими слезами, какие бывают и у японских, и у русских, и у итальянских детей.

…И вот, рассказав эту историю, я думаю: Господи, когда же мы научимся понимать друг друга?! Когда же мы своих детей научимся понимать?! Когда они научатся понимать нас?!

1975
3

Комментариев к записи Литературные странички-3. А.Житинский. Языковой барьер. нет

Литературные странички-2. А.Житинский. Прыжок в высоту.

Стоишь, чуть покачиваясь, осторожно перенося тяжесть тела с пятки на носок, с носка на пятку и вглядываясь туда, где неподвижно парит тонкая черная планка, до которой нужно бежать шагов десять-двенадцать, причем решающее значение имеют только последние три, когда корпус отклоняется назад, а ноги словно выбегают из-под него, неудержимо стремясь к планке, – вот тут-то и происходит сжатие пружины, накопление энергии перед толчком, хотя на самом деле все начинается значительно раньше, где-то в розовых сумерках детства, с игры в догонялки, с крика преследователей и зеленого частокола заборчика, который несется на тебя, вырастая на глазах в непреодолимую преграду, так что нужно зажмуриться, пролетая над нею в опасной для штанов близости, скатиться кубарем в канаву и снова бежать уже в упоении, с легкими крылышками, вырастающими из щиколоток, бежать и не думать – что же это, поражение или победа, потому как преследователи остались там, у зеленого частокола, но ты все же бежал от них, бежал, пока не успокоился и не подумал о том, что ноги и тело подчиняются тебе с непостижимым послушанием, и нужна только сила, чтобы оттолкнуться и полететь высоко, как во сне, обретая невесомость, так что даже начинаешь желать приземления, но его нет, земля проносится под тобою, будто поитяжение уже недействительно и Земной шар в растерянности продолжает свое бесполезное вращение, за которым можно наблюдать, вытянувшись в струнку, пока не проснешься внезапно, как от страха, и не заметишь, что все мышцы напряжены, а значит, им не достает силы для реальных полетов, и нужно затолкать в красную холщовую сумку резиновые тапки, трусы, майку и синие трикотажные брюки, стянуть сумку веревкой, перекинуть ее через плечо и ехать с независимым видом в двадцать третьем трамвае на стадион Юных пионеров, где у ворот висит объявление о наборе в спортивные секции, а потом, потеряв вдруг уверенность, слоняться вдоль гаревой дорожки, умоляя про себя тренера обратить на тебя внимание и даже повторяя иногда движения, которые делают высокие худые мальчики на траве футбольного поля: они старательно вымахивают вверх прямую, как палка, ногу, так что пятка взлетает выше головы, а твоя нога не слушается, она предательски сгибается, тело скрючивается, и гримаса помимо воли появляется на лице, но тренер не смотрит, он приложил ко лбу ладонь козырьком и наблюдает за худыми мальчиками, время от времени покрикивая па них: «Свободней! Плеточкой, плеточкой!.. Так!» – и вот счастье, он оглядывается и бросает тебе коротко и недоуменно, будто это разумеется само собою и непонятно, почему ты все еще стоишь за дорожкой и дергаешь ногами: «Ты еще не переоделся? А ну-ка живей!» – и ты, задыхаясь и путаясь в штанинах тренировочных брюк, одеваешься и бежишь по дорожке, упругой и звонкой, как яблоко, и тут, в это мгновение, впервые приходит ощущение отталкивания от Земли – не от почвы, а от всего Земного шара, хотя ты еще не знаешь механики Ньютона и закона сохранения импульса, а только чувствуешь огромную силу притяжения, которую тебе предстоит побеждать сантиметр за сантиметром от первого прыжка на метр тридцать до той планки, что маячит сейчас на фоне притихших трибун, замерших в ожидании: скорее! чего он медлит? – но до этого момента еще нужно пройти путь в десять лет, и бесконечные упражнения, прыжки с ноги на ногу, бег с высоким подниманием бедра, низкие старты, прыжки с отяжелением, то есть с охотничьим поясом, в который ты вставишь гильзы, залитые свинцом, и будешь методично увеличивать их число, преодолевая с ним одну и ту же высоту в метр пятьдесят, – до этого момента еще огромное число открытий, и первое из них – шиповки, настоящие черные беговые туфли с длинными шипами, которые, кажется, способны сами нести тебя по дорожке, оставляя сзади рваные следы, пока ты не добежишь до финишной ленточки и не пронесешь ее на груди в гордом одиночестве, не поворачивая головы, чтобы взглянуть на отставших соперников: просто свободно прокатишься по виражу, дав ногам волю, а потом незаметным жестом скинешь с груди ленточку, и она останется лежать на расчерченной белыми полосами дорожке, когда ты, перейдя на шаг, пойдешь по противоположной стометровке, стараясь не смотреть на трибуны и ожидая объявления результата, который разнесется из хрипящего алюминиевого громкоговорителя, похожего на ведро, и тут ты узнаешь, что сбросил со своего личного рекорда еще две десятых – два неуловимых мгновения, крохотный промежуток времени, за который тело успевает переместиться примерно на два метра, если бежать изо всех сил, именно так, как ты бежал только что, испытывая радость от близкой победы и, главное, от легкости и красоты бега, возродившего детское впечатление крылышек у щиколоток, хотя твой результат бесконечно далек по спринтерским масштабам не только от рекорда мира, но и от рекорда города, являясь, однако, все же рекордом школы, а это уже не так мало, но и совсем немного для твоего скрытого и неистового честолюбия, которое жаждет побед и побед – побед в прыжках, потому что именно прыжки в высоту доставляют тебе необъяснимое наслаждение, и, для того чтобы испытать вкус этой победы, ты с готовностью берешься за все виды легкой атлетики, занимаясь даже метанием диска, ибо главная твоя задача – сделать тело абсолютно послушным, гибким и крепким, как зеленая ветвь, растущая зеленая ветвь – ведь ты еще растешь, и отнюдь не праздный интерес заставляет тебя ежемесячно отмечать на дверном косяке прибавленные к росту миллиметры, пока однажды ты не убедишься, что перестал расти, достигнув лишь ста семидесяти четырех сантиметров, которые, если верить статистике, являются средним ростом англичанина, но тебе плевать на англичан, и ты приходишь в полное отчаянье, потому как выдающихся прыгунов с таким маленьким ростом не было, максимум того, что можно достигнуть с этими данными, – два ноль пять, два десять, а рекорд мира только что побит Юрием Степановым и равняется двум шестнадцати, и ты с тоской рассматриваешь фотографию длинноногого рекордсмена в газете и прикидываешь: «У него плюс двадцать восемь к росту, а у меня плюс двадцать восемь дадут только два ноль две…» – но и эти прикидки пока совершенно беспочвенны, потому что твой личный рекорд застрял на ста шестидесяти пяти и не поднимается выше в течение полугода, отчего тренер стал заводить осторожные разговоры о переходе на тройной прыжок или спринт, который тебя, в общем, не волнует, потому что ты прыгун в высоту, у тебя характер прыгуна в высоту, привыкшего кончать соревнования в одиночестве, когда все соперники уже зачехлили шиповки, надели тренировочные костюмы и сидят за сектором, чтобы узнать, каков будет результат победителя, как сейчас, перед третьей попыткой, потому что ты никогда не узнаешь – победил ты или проиграл, так как любое соревнование будет кончаться для тебя сбитой планкой, и притяжение, воспитавшее в тебе терпеливость, каждый раз будет демонстрировать свое превосходство, но это смешанное чувство победы-поражения именно и доставляет тебе наибольшую радость, как ты поймешь потом, догадавшись об этом гораздо позже, когда прочтешь строчки: «Но пораженье от победы ты сам не должен отличать…» – и начнешь думать, что прыжки в высоту – это не вид спорта, а философия, или жизненная модель, или школа характера – все что угодно, только не вид спорта, а значит, ты прыгун в высоту от рождения, но отнюдь не по воле тренера, и ты, испытав разочарование и кратковременную апатию, все же берешься за дело: снова и снова прыгаешь через планку, установленную на метре шестидесяти пяти, и начинаешь проигрывать одно соревнование за другим, проигрывать даже тем, у кого выигрывал с легкостью и небрежно, и страшное слово «бесперспективный» уже повисает где-то рядом, оно носится в воздухе, хотя его пока никто не произнес, а может быть, и произнес за твоей спиной, но никакого выхода нет, бросить прыжки ты не можешь, поэтому остается стиснуть зубы и раз за разом переходить планку, пользуясь различными старинными способами, которые уже давно сданы в архив: «волной», например, или «перекатом», или даже «ножницами», пока не почувствуешь полную власть над высотой и личный рекорд не превратится в постоянный н надоевший результат, повторяемый в любое время года, при любой погоде, с закрытыми и открытыми глазами – все те же сто шестьдесят пять и ни с места, хоть плачь, – и ты раз за разом сбиваешь длинную алюминиевую трубочку, именуемую планкой, установленную лишь на пять сантиметров выше, которая лежит концами на двух зажимах и может упасть и вперед, и назад, что она и делает регулярно, когда ты задеваешь ее то плечом, то рукой, то наваливаешься на нее так, что она гнется, а ты в сердцах отшвыриваешь ее от себя, лежа на песке прыжковой ямы (в те милые времена нечего было и мечтать о мягких поролоновых матах, и ты падал на жесткий песок по сто, по двести раз за тренировку, так что локоть правой руки опухал, а маховая нога, на которую ты приземлялся, была мелко иссечена на голени песчинками), – вот оно, полное бессилие прыгуна, вспышка мгновенной и смешной со стороны злости, вымещающей досаду на металлической трубочке, слетающей вниз, хотя она здесь совершенно ни при чем, она лишь строго и неукоснительно фиксирует твою неспособность на большее – гениальный в своей простоте инструмент, показывающий с точностью до сантиметра, какое место занимаешь ты в шеренге борцов с притяжением, и, в сущности, такая планочка есть в любом виде деятельности, но нигде больше она не овеществлена и не обладает такой наглядностью, потому как в других областях жизни иногда удается обмануть других и даже себя, показывая, что высота взята, изображая гордость и торжество по этому поводу, в то время как планка лежит на земле, и ты все-таки всегда знаешь, что она лежит на земле, даже если и делаешь гордый вид, поэтому нужно подниматься под сочувствующие взгляды трибун или зрителей на тренировке, медленно брести к исходной точке – туда, откуда начинается разметка разбега, и пробовать снова, пока однажды зимой на тренировке в зале, вполне заурядной тренировке, на которой ты, не зная уже, чем и как победить эти проклятые сто шестьдесят пять, поставил вместо планки высокий гимнастический стол, странный неклассический снаряд с выдвижными ножками, и стал напрыгивать сверху на его мягкую кожаную поверхность, увеличивая ее высоту, – так, баловство, не больше – и вдруг обнаружил, что стол установлен уже выше роста, а тогда, еще не веря этому, ты принес передвижные стойки и поставил планку прямо перед столом, закрепив ее на такой высоте, что мог свободно, не сгибаясь, пройти под нею, после чего разбежался, прыгнул и упал на ту же кожаную твердь, пролетев предварительно над планкой, которая не шелохнулась, осталась лежать на зажимах, как всегда равнодушная и строгая, а ты, мгновенно покрывшись испариной, соскользнул со стола, повторил прыжок, потом еще и еще, перелетая над нею с чувством, никогда доселе не испытанным, а затем, догадавшись убрать стол, снова взял высоту и лишь тогда подошел к планке с измерителем и убедился, что она стоит на пятнадцать сантиметров выше твоего личного, злосчастного, смехотворного, поверженного только что рекорда, то есть на той высоте, о которой ты не мог вчера и мечтать, желая покорить лишь сто шестьдесят восемь или сто семьдесят, но это если очень повезет, и тут ты внезапно открыл нечто большее для себя, чем способность прыгать выше собственного роста, а именно диалектический закон перехода количества в качество, о чем тебе предстояло узнать еще через четыре года в институте, и даже еще большее, если на то пошло, – необходимость нелепых попыток, неординарных действий, обреченных на провал в девяносто девяти из ста случаев, и ты понял, что уже давно перерос те желанные сто семьдесят, но никогда не имел смелости замахнуться на свой истинный результат и так никогда и не узнал бы о своих возможностях, если бы не дурацкая затея с гимнастическим столом, и тогда ты ушел из зала, не снимая планку с зажимов, а уходя, оглядывался на нее, прямую и тонкую, светящуюся в полумраке зала на той, истинной твоей высоте, вернее, на новом рубеже, от которого предстояло идти дальше, но уже в обременительном качестве подающего надежды, что официально было зафиксировано через несколько дней на зимнем первенстве города среди взрослых, на котором ты неожиданно занял первое место, опередив бывшего чемпиона по числу попыток, а потом шел по улицам с сумкой на плече, вспоминая радостный вздох зала, и аплодисменты, и вялое рукопожатие побежденного чемпиона на пьедестале почета, где тебе под туш духового оркестра вручили грамоту н значок, лежащий сейчас в кармане, но более всего удивляясь и пугаясь мысли о том, что здесь, в этом немаленьком городе, нет ни единого человека, способного прыгнуть выше тебя, но если сравнить город с областью и еще больше – с республикой, страной, всем миром, то твой результат окажется вполне заурядным, и вот, перебегая мысленно от гордости к самоуничижению, ты пришел домой и понял вдруг, что казавшаяся тебе целью высота – всего лишь скромный этап в бесконечной борьбе с притяжением и главное здесь не грамота и значок, а отвоеванные у него пятнадцать сантиметров, причем отвоеванные с легкостью, стремительным броском, который, как ты сейчас знаешь, никогда более не повторится, ибо каждый следующий сантиметр – а их будет всего-то десять – потребует от тебя великого терпения, хитрости и расчета, пока ты не упрешься в ту высоту, что маячит сейчас перед тобой, и не начнешь догадываться, что она, вероятно, и есть твой предел, потому что лучшие годы уже прошли и сантиметры, добываемые ранее молодостью и способностями, уже давно сменились другими, завоеванными умом и терпением, которое и есть, если подумать, единственный результат борьбы, но это после, далеко, а тогда, в тот незабываемый вечер триумфа, тебе казалось, что предела вообще нет, и это ощущение безграничности своих возможностей, испытанное благодаря прыжкам в высоту, пригодится тебе в других делах, потому что в нем залог успеха, хотя, с другой стороны, никогда нельзя дать гарантию, что успех все-таки придет, как показали те же прыжки на протяжении десяти лет плюс две неудачные попытки сегодня на высоте сто девяносто пять, перед которой ты все еще стоишь, раскачиваясь с носка на пятку и выставив вперед толчковую ногу, бормочешь что-то воинственное, чтобы преодолеть неуверенность, но знаешь, что и эта попытка будет неудачна, потому что исчерпаны все возможности роста, а это самое страшное, и у тебя не достало изобретательности придумать какой-нибудь новый способ борьбы вроде того, что изобрел впоследствии один хитроумный американец по фамилии Фосбюри, будущий олимпийский чемпион, получивший медаль вовсе не за прыжок на два с небольшим метра, а за новый стиль, названный его именем – что может быть почетнее? – когда планку переходят в немыслимом положении, пролетая над нею спиной, а приземляются с риском свернуть себе шею (способ вообще невозможный для прыжковых ям с песком, в которые приземлялся ты), – нет, ничего похожего ты не придумал и сейчас будешь пытаться преодолеть высоту испытанным «перекидным», изученным до мельчайшего движения, до такой степени, что он снится во сне и ты часто просыпаешься, лежа на животе в положении, характерном для перехода через планку: правая рука вытянута к прямой маховой ноге, а толчковая согнута и подтянута к животу – положении, усердно повторенном тысячу раз, изученном с помощью кинограмм и тем не менее уже неэффективном, но на принципиально новое решение тебя не хватило или были неподходящие условия для создания нового стиля (а для этого, к слову, всегда имеются неподходящие условия), но так или иначе тебе придется пользоваться традиционным способом, против которого ты в принципе ничего не имеешь да и владеешь им в совершенстве, понимая, что настоящий успех мог бы прийти только в случае создания собственного стиля, и с такими мыслями ты начнешь разбег, уловив тот момент, когда высота кажется на миг пустяковой, а может быть, настроив себя именно так, и первый шаг дается легко, играючи, кисти рук расслаблены, ты даже улыбаешься для вящего эффекта, но планка уже надвигается на тебя, и высота растет на глазах, пока ты бежишь мягкими прыжками, увеличивая постепенно скорость и стараясь сохранить в душе ощущение легкости, уверенности в себе и то особое, знакомое лишь прыгунам, чувство упругости и мгновенного зависания в воздухе в фазе полета, – движения твои мягки, ты подкрадываешься к планке, точно кошка к добыче, хотя на самом деле все обстоит наоборот и планка гипнотизирует тебя, приковывая к себе взгляд, который не отмечает больше ничего – ни коротенького судьи в белых брюках с измерителем в руке, который он держит чуть на отлете, как копье, ни бедного столика с девушкой-секретарем за ним, оторвавшей взор от бланка протокола соревнований и наблюдающей за третьей попыткой, ни соперников в небрежных позах ленивого любопытства там, за пределами сектора, на длинной и низкой гимнастической скамейке, ни зрителей на трибунах, чьи взгляды сошлись на тебе, будто солнечные лучи, собранные увеличительным стеклом, и в фокусе этой огромной линзы твое тело, действуя уже автономно, совершает то, что оно умеет делать, а ты лишь следишь за ним, потому что все, что можно сделать, можно сделать только на земле во время разбега, в полете ты лишь автоматически выполнишь программу, как космический аппарат, но ощущение успеха или неудачи возникает в момент толчка, к которому надо подготовиться на трех последних шагах, занеся руки назад и отклонив корпус, собрав всю энергию мышц и разбега в один заряд, выстреливающий тебя вертикально вверх, вместе со свободным и хлестким махом правой ноги, носок которой оттянут на себя, вызывая в памяти проносящуюся картину зеленого поля стадиона Юных пионеров, а на нем три стройные фигурки худеньких и высоких, непомерно высоких мальчиков, выполняющих свободные махи, точно маятники, но эта картинка проскакивает мимо, потому что ты выталкиваешь себя вверх, превратившись на долю секунды в упругую стальную пружину и словно в первый, десятый или сотый раз чувствуя, что земной шар оттолкнул тебя и сам сместился вниз на невообразимо крохотное расстояние, но все-таки сместился, и ты уже летишь к планке, готовясь обогнуть ее гибким послушным телом, – чудо полета, ради которого ты десять лет бегал на тренировки, а совсем не за победами, призами и грамотами или для выработки характера, и хотя ты стал терпелив, расчетлив и выдержан, хотя победа часто сопутствовала тебе, высота и притяжение неизменно выигрывали поединок, оставляя тебя поверженным в прыжковой яме со сбитой и звенящей металлической трубкой, и только мгновения полета дарили тебе настоящую радость, полное и пьянящее восхищение, поэтому ты летишь, просто чтобы лететь, победитель и побежденный, летишь, тянешься вверх, подстегиваешь себя руками и уже не смотришь на планку, а видишь только носок маховой ноги, торчащий впереди, как флажок, и бездонную пропасть яркого, голубого и не совсем понятного неба.

1975
3

1 комментарий к записи Литературные странички-2. А.Житинский. Прыжок в высоту.

Дачное утро.

Так хорошо проснуться на даче в моросящий дождь. В приоткрытое окно слышен даже не перестук, а его шуршание по крыше. Во влажную погоду вообще всё иначе слышно. Вот пронёсся скорый в Апрелевке. Хотя до станции два километра. Ого, гул. Прямо рёв. Не иначе, Ил-76 взлетает. Но ощущения, что над деревьями идёт.

Мелодия дождя сделала своё дело. Глаза захлопываются. В голове подозрительно нет мыслей. Кроме одной: «Яблоки подождут».

Это просто яблочный апокалипсис какой-то. Вчера от гаража до дома еле дошли — всё усыпано. Думаю, тачки три или больше награбим (от слова «грабли»). В помойку. Но те, что целые — просто сахарные.

Вот вроде у леса живём. А в деревне воздух всё-равно другой, хоть и Киевка в километре с небольшим. Дочка минут двадцать держалась — и хлоп на кровать спать. Я просто банку пива выпил по приезду и — глаза уже не те. В сон тянет нешуточно..

Вот и всё. Три придурошные сороки устроили разборки на лужайке перед окном. Кто их вообще придумал? Огромные территории — но надо же поорать прямо вот тут. Невыносимый треск от них. Вышел, рявкнул, улетели. Красивые, конечно. Ну какой уж теперь сон. И дождь закончился.. Одеться чуть теплее и на лавочку. Ждать, когда остальные сони подтянутся.

Опять заморосил дождик. Эх.. Но всё-равно тут хорошо.

3

1 комментарий к записи Дачное утро.

Nightwish

Nightwish — финская симфоник-метал-группа с женским вокалом, исполняющая песни преимущественно на английском языке. Основана Туомасом Холопайненом, Эмппу Вуориненом и Тарьей Турунен в 1996 году в городе Китеэ.

Nightwish — одна из первых и самых влиятельных групп в жанре симфоник-метал, наряду с Therion и Within Temptation. Раннее творчество Nightwish отличалось сочетанием женского «оперного» вокала, клавишно-симфонической аранжировки и быстрых гитарных соло, характерных для пауэр-метала. В более поздних альбомах Nightwish отошли от пауэр-метала и «оперного» вокала, а роль симфонических аранжировок, наоборот, увеличилась.

За свою историю Nightwish дважды меняли вокалистку: на смену Тарье Турунен в 2007 году пришла Анетт Ользон, а её в 2012 году сменила Флор Янсен (экс-After Forever). В записях отдельных песен принимали участие и приглашённые мужчины-вокалисты, а с 2001 года роль второго вокалиста исполняет басист Марко Хиетала. Бессменными членами группы остаются гитарист Эмппу Вуоринен и клавишник Туомас Холопайнен, последний — основной композитор Nightwish и автор большинства текстов. Поэзия Холопайнена в основном посвящена природе, сказкам, фантазиям и личным эмоциям.

На основе песен группы в 2013 году был снят музыкальный фильм «Воображариум».

2

3 комментария к записи Nightwish

Всё хорошо, прекрасная маркиза

Вот мы и вернулись с отпуска, было просто отлично. Учитывая, что все было организованно в короткие сроки (неделя). Выбор был небольшой, попали мы в маленькую деревушки, на Кипре, население 480 человек. Прекрасное место. За многие годы, поехали одни, без детей.

Но, песец, а вернее песцы поджидали нас по возвращению уже в аэропорту. Обычно ставлю машину на парковку в аэропорту и летим в отпуск. В этот раз дочка просила оставить машину им (детям — дочке 18 и сыну 16). На права сдала в этом году. Ну ладно, тогда отвезете и заберете нас с мамой. Заправил полный бак, проверил давление в шинах, масло, помыл машину и отдал.

Забирают нас. Встречаемся на парковке

— «Па, плохие новости… Я машину чужую поцарапала, тут на парковке….»

— «Давай показывай, какую.»

Парковалась, задела крыло, сантиметра 2-3. Вы не знаете немцев, они очень любят свои машины… Ну что делать? Владелец может улетел в отпуск на две-три неделе. Написал записку, я такой-то, такой поцарапал вам машину, позвоните мне по телефону, возмещу вам убытки. Настроение на ноль… Там можно и за 200€ сделать, а можно раскачать на 1000-2000€. Ну если цена уместная будет, сами заплатим. Если пару тысяч, пускай страховка…. Ждем звонка.

Садимся ехать домой. Пи-пи-пи. Заправьтесь пожалуйста. Начинаю злится,

— «Вы куда мотались 500км, пустой бак…»

— «Ну, па, туда-сюда, вот и набежало…»

Ладно, едем на заправку. Заезжаю на заправку, заправляюсь, разглядывая машину. Блин, а это еще что…?!?! Задний габаритник- рефлектор, разбит, бампер поцарапан. Сажусь в машину.

— «Куда вы задом въехали?»

— «Ну, па, там была тупая каменная клумба и в зеркало не было видно…»

— «А что сразу не сказали?»

— «Ну мы думали попозже, сначала с чужой машиной тебе скажем…»

— «Ясно, что у вас еще на попозже для меня? Дом стоит еще?»

Напряженная ситуация, потом начинаем ржать. Вспомнилось:

Всё хорошо, прекрасная маркиза

Дела идут и жизнь легка

Ни одного, печального сюрприза

За исключением пустяка…

Детки, детки… Дома вроде все цело. Габарит заказал. Вот так слетали первый раз в отпуск, без детей.

6

28 комментариев к записи Всё хорошо, прекрасная маркиза