Поиск по тегу: Фантастика

Литературные странички-3. А.Житинский. Языковой барьер.

Сомнений не было: ребенок говорил по-итальянски!

Это выяснилось, когда Парфеновы пригласили к младенцу специалиста. До того они принимали первые слова Павлика за нечленораздельную, но несомненно русскую речь и пытались разгадывать их. Павлик подрастал, язык его становился выразительнее, но Парфеновы по-прежнему не понимали ни слова. Врач-логопед, к которому они обратились, заявил, что речевой аппарат Павлика в полном ажуре. Он так и сказал – «в ажуре», произнеся это слово на иностранный манер. И тут у Парфенова-отца мелькнула дикая догадка.

На следующий день он привел в дом полиглота. Это был его школьный приятель, работавший в одном из институтов Академии наук. Приятель принес погремушку, уселся рядом с кроваткой Павлика и спросил на десяти языках:

– Как тебя зовут, мальчик?

Парфеновы поняли только первый, русский вариант фразы.

Павлик посмотрел на гостя с интересом и произнес в ответ какую-то длинную тираду, в которой присутствовало слово «Паоло».

Полиглот расцвел и задал Павлику еще вопрос. Ребенок снисходительно кивнул и принялся что-то доверительно рассказывать. Он был в голубых ползунках и держался за деревянные перила, стоя в кроватке, как на трибуне.

Они поговорили минут пять на глазах ошеломленных родителей. Потом Парфенов осторожно потянул гостя за рукав и спросил шепотом:

– Что с ним?

– Да он у вас прекрасно говорит! Великолепное произношение! – воскликнул полиглот. – Правда, по-итальянски, – добавил он.

– Откуда у него эта гадость?! Совершенно здоровый ребенок! Он у нас даже ангиной не болел, – сказала Парфенова-мама.

– Может быть, у вас в роду были итальянцы?

– Клянусь, не было! – прижимая руки к груди и умоляюще глядя на мужа, сказала Парфенова-мама.

– Может статься, и так, – мрачно отрезал Парфенов. – За всеми не уследишь.

Так начались в семье Парфеновых трудности сосуществования. Отдавать мальчика в детский сад было стыдновато, и Парфеновы с большими трудностями наняли приходящего переводчика-студента. Дошкольный период жизни Павлика прошел в неустанных попытках родителей выучить итальянский. Они затвердили несколько популярных фраз, но дальше этого дело не пошло.

Ребенка удалось научить только одному русскому слову. Это было слово «дай!». Он овладел им в совершенстве.

– Может быть, поехать с ним в Неаполь? – спрашивал себя Парфенов, слыша, как Павлик напевает неаполитанские песни. И тут же отвергал эту возможность по многим причинам.

Между тем Павлик приближался к школьному возрасту. Он попросил через переводчика купить ему слаломные лыжи и требовал гор. Он также дал понять, что готов отзываться только на имя Паоло.

– Настоящий итальянец! – шептала Парфенова-мама со смешанным чувством ужаса и уважения.

В первый класс Павлика повел студент-переводчик. Парфенов дал ему выпить для храбрости коньяку. Студент вернулся из школы очень возбужденный, молча допил коньяк с Парфеновым и взял расчет.

– Вы не представляете, что там творится! – сказал он на прощанье.

В конце первого полугодия Парфенов рискнул впервые зайти в школу. Он шел, сгорая от стыда, хотя никакой его вины в итальянском произношении сына не было.

– Очень хорошо, что вы наконец пришли, – сказала учительница. – Павлик немного разболтан, на уроках много разговаривает. Надо провести с ним беседу.

– Разговаривает… Беседу… – растерянно повторил Парфенов. – Но на каком же языке?!

– Ах, вот вы о чем!.. – улыбнулась учительница.

И она объяснила, что Павлик – отнюдь не исключение. Весь класс говорит на иностранных языках, причем на разных.

– Ваш Павлик среди благополучных. Послушали бы вы Юру Солдаткина! У него родной язык суахили, причем местный диалект, иногда очень трудно понять!.. А итальянский – это для нас почти подарок.

Тут в класс, где они разговаривали, вбежала растрепанная малышка, и учительница крикнула ей:

– Голубева, цурюк!

Девочка что-то пролепетала по-немецки и упорхнула.

Парфенов был подавлен.

– Ничего, ничего… – успокаивала его учительница. – К десятому многие из них овладевают и русским…

Больше Парфеновы в школу не ходили. Они только читали на полях дневника сына записи учителей, сделанные, специально для родителей, по-русски и почему-то печатными буквами: «У Павлика грязные ногти», «Павлику нужно купить набор акварельных красок» и так далее.

Парфенова-мама послушно выполняла указания, благо они не требовали знания языка.

Годы шли в устойчивом обоюдном непонимании. К Паоло заходили приятели, которые оживленно болтали на разных языках, и тогда квартира Парфеновых напоминала коротковолновую шкалу радиоприемника. К шестому классу Павлик изъяснялся на шести языках, к десятому – на десяти. Родителей он по-прежнему не понимал.

В десятом к Павлику стала ходить девушка-одноклассница. Ее звали Джейн, родным ее языком был английский. Парфеновы догадались, что в семье девочку звали Женей. Павлик и Джейн уединялись в комнате при свечах и что-то шептали друг другу по-французски. Это был язык их общения. Впрочем, Джейн знала немного по-русски и ей случалось быть переводчицей между Павликом и Парфеновыми.

А потом Джейн поселилась у Павлика. Парфеновы тщетно пытались выяснить, расписались они или нет, но слово «ЗАГС» вызвало у Джейн лишь изумленное поднятие бровей. Впрочем, бровей у нее уже не было, а имелись две тоненькие полосочки на тех же местах, исполненные тушью.

Парфеновы уже не пытались преодолевать языковой барьер, стараясь только переносить сосуществование в духе разрядки. Они объяснялись с молодыми на интернациональном языке жестов.

Когда Джейн сменила джинсы на скромное платье, а Павлик впервые в жизни принес в дом килограмм апельсинов, Парфеновы поняли, что у них скоро будет внук.

– Вот увидишь, негритенка родит! – сказал Парфенов жене.

– Но почему же негритенка! – испугалась она.

– От них всего можно ожидать!

Но родился мальчик, очень похожий на Парфенова-деда. Через некоторое время Парфеновым удалось установить, что внука назвали Мишелем. Джейн снова вошла в форму, натянула джинсы и бегала с коляской в молочную кухню, поскольку своего молока не имела. Еще она часами тарахтела по телефону с подружкой-шведкой, у которой была шестимесячная Брунгильда. Обычно после таких разговоров она занималась экспериментами над Мишелем – ставила ему пластинки Вивальди или обтирала снегом. Однажды, после очередного воспаления легких у ребенка, Парфеновы услышали, как Павлик впервые обругал Джейн по-русски, хотя и с сильным акцентом.

И вот в один прекрасный день Мишель сказал первое слово. Это было слово «интеллект». Несколько дней Парфеновы-старшие гадали, на каком языке начал говорить внук. А потом Мишель сказал сразу два слова. И эти слова не оставили никакого сомнения. Мишель сказал: «Дай каши!»

Парфеновы-старшие и Парфеновы-младшие стояли в этот момент у кроватки по обеим сторонам языкового барьера. Пока Павлик и Джейн недоуменно переглядывались, обмениваясь тревожными французскими междометиями, Парфенов-дед вырвал внука из кроватки, прижал его к груди и торжествующе закричал:

– Наш, подлец, никому не отдам! Каши хочет, слыхали?!

– Дайкаши маймацу, – четко сказал Мишель.

– Джапан… – растерянно проговорила Джейн.

– Я-по-нец… – перевела она по слогам для родителей.

– Так вам и надо! – взревел дед, швыряя японского Мишеля обратно в кроватку, отчего тот заревел самыми настоящими слезами, какие бывают и у японских, и у русских, и у итальянских детей.

…И вот, рассказав эту историю, я думаю: Господи, когда же мы научимся понимать друг друга?! Когда же мы своих детей научимся понимать?! Когда они научатся понимать нас?!

1975
3

Комментариев к записи Литературные странички-3. А.Житинский. Языковой барьер. нет

Литературные странички-1. А.Житинский. Стрелочник.

Это объявление я услышал в вагоне пригородного электропоезда. За окном летел куда-то вбок мокрый зимний лес, а машинист перечислял по радио, какие специальности требуются управлению железной дороги. Относительная влажность была сто процентов. Ни одной из перечисляемых специальностей я не владел, что почему-то вызывало грусть. Последним в этом списке утраченных возможностей значился стрелочник.

«Одиноким стрелочникам предоставляется общежитие», – сказал репродуктор и умолк.

Я всегда был одиноким, но никогда – одиноким стрелочником. Нельзя сказать, что мне нравилось быть одиноким, да и профессия стрелочника не слишком привлекала меня. Но в сочетании слов «одинокий стрелочник» была какая-то необъяснимая прелесть, что-то настолько беспросветное и неуютное, бесправное и жалостное, что я немедленно вышел из электрички и отправился искать управление железной дороги.

Кажется, там подумали, что мне требуется общежитие. Человек в черном кителе с оловянными пуговицами долго рассматривал мое заявление на свет, ища намек на общежитие и пропуская самые главные слова об одиночестве стрелочника. Ему не приходило в голову, что в общежитии сама идея одиночества теряет всякий смысл.

– Хотите быть стрелочником? – наконец спросил он и задрал голову так, что его ноздри уставились на меня, точно дула двустволки.

– Одиноким стрелочником, – поправил я.

– Да, именно одиноким стрелочникам мы предоставляем общежитие, – с удовольствием выговорил он.

– Я не прошу этой привилегии, – сказал я.

Должно быть, я вел себя неправильно или говорил не те слова, потому что железнодорожник заерзал на своем кресле, а в глазах его на секунду мелькнул испуг.

– Вы отказываетесь от общежития? – спросил он задумчиво и вдруг снова вскинул голову и прокричал: – Или как?

– Послушайте, – сказал я ему. – Дайте мне какую-нибудь стрелку. Я постараюсь быть полезен… А мое одиночество не может иметь для вас принципиального значения.

– Нет стрелок! Нет ни одной стрелки! – закричал он, как можно дальше отодвигая от себя мое заявление. – Ради Бога, заберите ваше заявление… Я вас прошу! Масса других специальностей, курсы, стипендии, повышение без отрыва…

– У меня мечта, – сказал я. – Дайте мне стрелку, маленькую будочку, свой семафорчик, желтый и красный флажки… Нет, я сам их сошью. Это больше соответствует одиночеству. В крайнем случае, я обойдусь без семафорчика.

Он подписал заявление.

И вот я стрелочник. У меня своя будочка, подогреваемая изнутри небольшой электрической лампочкой, которая одновременно служит для освещения. До стрелки ходить совсем недалеко, километра два, и я ежедневно проделываю этот путь туда и обратно по нескольку раз. Работа у меня сдельная, и зарплата зависит от количества проходящих мимо поездов. Иногда случается, что поезда по какой-нибудь причине не ходят, но это бывает редко.

Самое главное в моей работе, как я быстро понял, – это угадать момент приближения поезда, так как расписания у меня нет. Мне пытались всучить прошлогоднее расписание, но я отказался, полагаясь на свою интуицию. Интуиция должна быть двойной, потому что нужно угадать не только, идет ли поезд, но и нужно ли переводить стрелку.

Обычно я угадываю первое безошибочно за полчаса до прохода поезда. Это как раз то время, которое требуется, чтобы неторопливо дойти до стрелки и только тут, когда огни поезда уже видны, за считанные секунды решить, нужно ли переводить стрелку. Как правило, я ее не перевожу, но бывает, что перевожу, проклиная себя в душе за уступчивость. Почему-то мне никогда не хочется ее переводить.

Моя стрелка очень проста. Говорят, что есть более сложные стрелки, но ими управляют и более одинокие стрелочники. Я еще не слишком одинок. Мне еще улыбаются девушки из окон электричек, так что возможностей для совершенствования сколько угодно.

От моей первой стрелки отходят два пути – левый и правый, а подходит к ней один – центральный. Эту терминологию нужно выучить раз и навсегда и ни в коем случае не путать. Стрелку следует переводить до прохода поезда, в противном случае будет поздно. То есть можно перевести и потом, но в этом уже будет мало смысла. Ни за что на свете нельзя переводить стрелку в середине состава, так как может произойти что-нибудь непредвиденное. Об этом меня особенно предупреждал мой учитель, бывший одинокий стрелочник, к которому неожиданно вернулась жена с сыном, поставив его перед необходимостью менять специальность.

Переведя стрелку, я обычно встаю рядом с нею, держа в правой руке желтый флажок. При этом я смотрю на окна вагонов, надеясь, что пассажиры оценят мое старание, точность и полное бескорыстие. Впрочем, я не требую оценки, хотя бывает очень приятно, когда какая-нибудь женщина бросит мне цветок или ребенок состроит рожицу. Однако чаще летят пустые бутылки, что очень действует мне на нервы.

Проводив поезд, я смазываю стрелку и возвращаюсь в будочку. Вот тут-то и наступают минуты, ради которых я бросил бывшую свою профессию и подался в одинокие стрелочники без общежития. Я достаю свою любимую игру, детскую железную дорогу с шириной пути 12 миллиметров, изготовленную в ГДР, и раскладываю ее на полу в будочке. У меня один паровоз, но зато стрелок целая уйма, и многие из них не в пример сложнее той, за которую мне платят деньги. Я кладу пальцы на клавиатуру пульта и играю, закрыв глаза, какую-нибудь мелодию. Слышно, как щелкают игрушечные стрелки и носится, жужжа, мой паровозик.

Еще ни разу он не сошел с рельсов, хотя путь его бывает настолько причудлив, что даже сам я удивляюсь. Игра требует полного, совершенного одиночества, одиночества на всю катушку, и безусловно непригодна для общежития.

Таким образом я совершенствуюсь в своей специальности. После таких упражнений мне нисколько не трудно управляться со своей подотчетной стрелкой. Не трудно, но скучновато. Потому как, что ни говори, а два пути, которые находятся в моем ведении, не исчерпывают возможностей фантазии и вдохновения.

Больше всего меня печалит, что работа моя, в отличие от игры, абсолютно бессмысленна. Я уже несколько раз убеждался, что оба пути совершенно равноправны, и поезду все равно, по какому идти. Но дело даже не в этом.

Я совершенно точно знаю, что в пяти километрах от моей стрелки находится точно такая же, но обратного действия. Она сводит два пути в один. Там тоже имеется будочка, в которой сидит стрелочник-профессионал с тридцатилетним стажем. Куда бы я не загнал свой поезд, он все равно направит его на центральный путь. Это единственное, что он умеет делать. Я думаю, что он уже изучил мою манеру и заранее знает, с правого или левого пути ждать от меня поезда. Кстати, он тоже совершенно, совершенно одинок.

1975
1

Комментариев к записи Литературные странички-1. А.Житинский. Стрелочник. нет

Осколок планеты

Сивилла неторопливо прогуливалась по вершине каньона, любуясь сверху на их маленький городок, Форт-Дейвис. Одно из немногих её развлечений. Она была одна, без подруг, без друзей. Где сейчас её сверстницы? Наверняка играют в резинку, или в мяч, или в Бог знает, что ещё.

С ней они предпочитали не связываться, и всё из-за этого проклятого таланта. Сивилла умела то, чего больше не мог никто в городе. Да что город, наверное, во всём Техасе не найдётся второй такой, как она.

Сивилла была ясновидящей, настоящей, а не как эти ряженые, которых показывают по телевизору.

Сивилла могла на спор отыскать любую спрятанную вещь, или увидеть события, происходящие на очень большом расстоянии. Она могла смотреть сквозь стены и заглядывать за горизонт. Могла видеть прошлое вещей и читать на любом языке свободно, правда только читать.

Этот талант: её дар и, одновременно, её проклятие. Люди не любят, когда кто-то столь сильно отличается от них. Такого феномена показывают по телевизору, приглашают на конференции и интервью, но на самом деле они боятся. Что может узнать ясновидящий в твоей голове? Какие секреты он может раскрыть?

Сивиллу боялись и избегали. Поэтому у неё не было подруг, никогда. И это она ещё легко отделалась. Всего каких-то полтораста лет назад могли бы и камнями насмерть забить.

Первый раз её талант проявился, когда Сивилле исполнилось девять лет. Она нашла хитроумно спрятанный подарок на день раньше, а когда родители поинтересовались тем, как ей удалось это сделать, Сивилла ответила, что она просто видела где он лежит. Сказать, что родители были потрясены, значит ничего не сказать. Тихие, набожные люди. Они любили свою девочку, но её дар был однозначно ими воспринят как дьявольский. В ближайшее же воскресение они пригласили в дом местного священника, для того, чтобы он провёл над ней обряд изгнания бесов.

И так продолжалось до тех пор, пока Сивилла во всеуслышание не заявила, что у неё нет никакого таланта, и всё это она придумала. Так Сивилла научилась лгать.

Но шила в мешке не утаить. В школе быстро пронюхали про её талант, и после нескольких случаев от неё отвернулся весь класс. Люди не общаются с теми, кто слишком сильно их превосходит в чём-то.

— Привет Сиви.

Это был Гай Фокстейл. Наверное, единственный из сверстников, который не испугался её таланта, и подружился с ней. Что было не удивительно, он и сам был немножко особенным. За глаза его называли Фоксом, из-за огненно-рыжих волос, а ещё называли ботаном, за всезнайство. В свои тринадцать он мог свободно соперничать с учениками, учившимися на два класса выше, и нельзя было положится на то, что они смогут заткнуть его за пояс.

Гая тоже не особо любили, однако с ним общались, потому что он был отзывчивым, и всегда давал списывать. Но в футбольную команду почему-то не приглашали, но Гай и сам не стремился гонять мяч. Внук ведущего астронома обсерватории Макдональд, расположенной всего в пятнадцати милях отсюда, более увлекался космосом, нежели искусством пинания мяча. А с таким дедушкой ему позволялись некоторые вольности, недоступные более никому из одноклассников. Дедушка часто брал не в меру умного внука с собой на работу, и даже давал ему посмотреть в телескоп.

В обсерватории Гаю объяснили, куда можно лазить, а куда не следует, и он чётко соблюдал эти правила, поэтому ему и разрешали посещать это грандиозное место.

— Привет, Гай.

— Ты не поверишь, что я вчера видел!

Сивилла могла воспользоваться своим талантом, но она не хотела применять ясновидение на единственном своём друге. Пусть он сам расскажет, так даже интереснее.

— Расскажи пожалуйста.

Фокс аж лопался от нетерпения и восторга.

— Вчера я был у дедушки, и случилось чрезвычайное редкое событие!

— Какое?

— Взрыв сверхновой!

Сивилла не очень увлекалась астрономией, но слышала, от того же Гая, что это очень редкое событие, и его наблюдение в реальном времени — мечта любого астронома.

— Расскажи.

— Понимаешь, — Гай аж подпрыгивал от радости, — Звезда Пи Кормы взорвалась. Вчера, понимаешь? И мой дедушка, с коллегами это видели и записали. А я при этом присутствовал!

Последнее Гай прокричал во всё горло, так, что напуганные утки стаей, взмыли в небо, бросив недоеденный хлебный мякиш, которым их кормили с причала мамаши с детьми.

— Вообще-то, — уже спокойным голосом продолжил Фокс, — Это произошло не вчера. Пи кормы, была на расстоянии примерно восьмисот световых лет от нас. Раз мы только вчера наблюдали её взрыв, значит он произошёл в этот день, восемьсот лет назад.

— Расскажи мне, как взрываются эти сверхновые.

Сивилле было тринадцать, и в школе им рассказывали про солнце, про звёзды, но школьная программа не подразумевает изучение сверхновых, и этот термин Сивилле был незнаком.

Но кто-кто, а уж Гай Фокстейл, внук ведущего астронома, отлично знал, что это такое. Сивилла обратилась по адресу.

— Понимаешь, Пи Кормы была такой большой звездой. Их ещё называют сверхгигантами. Она была в триста раз больше солнца. При этом, как сказал дедушка, она давно исчерпала свой водород.

— Водород?

— Да. В недрах каждой звезды происходит такая особая ядерная реакция, называется термоядерный синтез. Я про это уже читал. Для этой реакции нужны изотопы водорода, это такие специальные атомы, которые вроде как водород, но не совсем.

Сивилла последнее не поняла, но кивнула, чтобы Гай продолжал, а то н начнёт ещё и про изотопы какие-то объяснять, и тогда она окончательно запутается.

— Именно из-за этого звёзды такие яркие и горячие. Так вот, а Пи Кормы свой водород уже давно сожгла. Дедушка ещё в прошлом году рассказывал, что они обнаружили линии кобальта пятьдесят шесть и никеля пятьдесят шесть, в её спектре, а значит звезда взорвётся, как только масса её ядра превысит предел Чандрасекара.

— Сивилла опять кивнула, хотя прозвучавшая только что фамилия индийского астрофизика показалась ей очень зловещей.

На самом деле Гай Фокстейл и сам далеко не всё понимал из того, что ему рассказывал дедушка. Но перед Сивиллой он и не подавал виду о том, что чего-то не знает. Тем более, как он считал, что девушка этого проверить не сможет. Он не верил, что его подруга обладает даром ясновидения, а над байками одноклассников смеялся с высоты своего ботанского авторитета. Вообще-то Сивилла могла бы легко определить, где Гай рассказывает наугад, но продолжала сдерживать свой талант ради его дружбы.

— Дедушка не ожидал, — продолжил Гай, — Что это случится так скоро. Он боялся, что умрёт, но так и не застанет ни одной сверхновой. И вот, Господь, видимо, услышал его молитвы.

Сивилла улыбнулась. Странно было слышать обращение к Богу от ботаника из семьи учёных. Это ближе скорее её собственным родителям.

— А как взрываются звёзды?

— Ядро коллапсирует за несколько миллисекунд, разогреваясь до миллиардов градусов, и выделяя колоссальную энергию. Энергии так много, что внешняя оболочка звезды выбрасывается в пространство со скоростью три тысячи километров в секунду.

Гай начал быстро махать руками, чтобы наглядно показать подруге силу этого вселенского катаклизма.

— Образуется ударная волна, сметающая всё на своём пути!

Рассказ друга слегка напугал девочку.

— А наше солнце, оно тоже вот так вот взорвётся? И мы все умрём?

— Ну нет, — поспешил успокоить подругу Гай, — оно если и взорвётся, то только через миллион лет. За это время люди найдут, как спастись.

— А у той звезды были планеты?

— Не знаю, — честно признался Гай, — Я не спрашивал. Могу поинтересоваться. Завтра я опять буду в обсерватории. Дедушка будет делать презентацию. Приезжают всякие большие шишки, из Гринвича, Аресибо. Говорят, даже русские приедут.

— Не надо.

Повинуясь некоему душевному порыву, Сивилла наконец решилась использовать свой талант в присутствии Фокса. Но ей никогда до этого не приходилось заглядывать на такие расстояния. Она любовалась статуями на острове Пасхи и полярным сиянием у берегов Исландии, но космос.

Космос это бескрайняя, бескрайняя бездна. Сможет ли она своим внутренним взором вырваться за пределы планеты и заглянуть хотя бы на обратную сторону луны? Сивилла этого не знала, но ей очень хотелось попытаться. Она закрыла глаза, опёрлась на плечо ничего не понимающего друга, сосредоточилась и отправилась в ментальное путешествие.

Точку на небе, где надо искать погибшую звезду, или то, что от неё осталось, Сивилла подчерпнула из разума мальчишки.

Она покинула, мысленно, землю, и легко добралась до луны. Ночное светило, имя которого покрыто толстым слоем мистики и тайны. А ведь это всего лишь большой каменный шарик, покрытый пылью и кратерами. Сивилла не стала заострять на луне своё внимание. Её путь лежал намного дальше. Каковы расстояния в космосе? ЗА с вои тринадцать лет Сивилла успела побывать и в Остине, и в Хьюстоне, но это такая мелочь по сравнению с той бездной, которую она пыталась сейчас объять взглядом.

Вот марс, с его огромным потухшим вулканом. Юпитер, и таинственное пятно, которое больше самой Земли. Сатурн, с кольцами. Оказывается, это всего лишь булыжники. Нет, не так она себе представляла кольца Сатурна. Но ей надо дальше. В самую тёмную глубину. За пределы солнечной системы. Туда, откуда свет достигнет Земли только через сотни лет. И, быть может, этот свет отразится в зеркалах телескопа, и дальний потомок Фокстейла увидит что-то интересное. Но Сивилла не может ждать. Ей надо увидеть сейчас.

От напряжения она покрылась потом и мурашками, а Гай молча стоял, не понимая, что происходит. Почему его подруга вдруг замолчала, и закрыла глаза. А теперь она стоит как каменное изваяние, и даже не двигается. Он утёр ей лоб рукавом, а то пот уже начал стекать по её носу. Гай не мог видеть то, что видела она. А между тем Сивилла была далеко, не физически, но ментально.

У Сивиллы получилось. Она достигла далёких звёзд своим внутренним взором. Она видела то, что происходит в космосе прямо сейчас.

Вот они, звёзды. Пышущий жаром Ригель, и гигантское Бетельгейзе, кроваво-красный сверхгигант. Двойные звёзды, тройные, шестикратные. Белые, оранжевые, красные. Горячие и очень горячие.

И среди них та, что восемьсот лет назад исчезла с небосвода, погибнув в катастрофическом взрыве — Пи Кормы. Крошечный, по меркам звёзд, бешено вращающийся, раскалённый шарик нейтронной звезды. Вот то, что осталось после взрыва. И огромное, газопылевое облако, расширяющееся с огромной скоростью в сотни километров в секунду. И тысячи обломков. Осколки планет. Да, у Пи Кормы была планетарная система. Сивилла не знала, сколько точно планет вращалось вокруг звезды, пока она была жива.

Может быть одна, а может и пять, или шесть — кто знает. Они все разбились на миллион осколков, летящих в космосе куда-то вдаль. Одинокие каменные странники. Сколько тысяч лет пройдёт пока хоть один из них достигнет какой-нибудь другой звезды. Может быть где-то увидят метеоритный дождь. Чьи-то внеземные глаза будут смотреть на ночное небо, расчерченное огненными штрихами. И всё это благодаря произошедшему в глубоком прошлом, взрыву.

Каменные осколки, бывшие когда-то планетами, на которых может быть была жизнь?

Сивилла нашла их все. Она перескакивала взглядом с одной мертвой поверхности на другую, и нигде не было ничего кроме пыли и следов космического катаклизма.

Но один из осколков привлёк её внимание. Там, на безжизненной поверхности лежал некий предмет, похожий на лист бумаги, но лишь отчасти. Может это была металлическая пластинка? А может быть какой-то неизвестный науке материал? Сивилла не знала этого, потому что могла лишь видеть предмет, и то только внутренним взором, но не могла пощупать его руками. Её руки, как и всё остальное тело, остались на Земле, в объятиях мальчишки по имени Гай.

Который прямо сейчас нетерпеливо звал её по имени.

— Сивилла, очнись! Что происходит?

Она открыла глаза.

— Я видела их.

— Кого?

— Я видела осколки планет, летящие в бездне космоса. Тех планет, которые представляли собой систему этой звезды, о которой ты мне сейчас рассказывал. Они все уничтожены, и всё, что на них жило когда-то, давно мертво.

— Ты хочешь сказать, что вот прямо сейчас, не сходя с этого места, умудрилась разглядеть Пи Кормы. С закрытыми глазами? Без телескопа?

Гай громко рассмеялся.

— Я слышал от одноклассников, что ты странная, но чтоб настолько, даже не представлял.

Сивилла злобно посмотрела на него. Конечно же он ей не верит. Сейчас он уйдёт, громко смеясь, а потом будет кидать в неё камнями после школы, и подкладывать ей дохлых жуков в тарелку на школьном обеде, и таскать её тетради, чтобы намалевать там кресты и пентаграммы. Именно так вели себя остальные дети по отношению к ней.

В гневе она топнула ногой, старательно пытаясь не разревется.

Что тут сделаешь — люди не любят тех, кто отличается от них.

«Ну уж нет, я так просто не сдамся».

Сивилла положила руку Гаю на лоб.

— Закрой глаза, и смотри сам.

Мальчик опешил, но подчинился ей, сам не зная, почему.

Она сосредоточилась ещё раз и громадным усилием воли повторила весь пройденный путь, от Земли до самой звезды, и осколков её планет. И всё, что она видела теперь, мог видеть и Гай. Вот нейтронная звезда, вот газопылевое облако, а вот и они — осколки.

Сивилла нашла тот, на котором до этого видела тот самый странный предмет.

Это действительно было что-то вроде клочка бумаги, но из другого, очень прочного материала. Такого прочного, что он смог пережить взрыв звезды, и не сгореть, или распылится на атомы. Не зная, как называется этот материал, Сивилла мысленно продолжала думать, что это бумага. Пусть она ошибается, но так ей будет легче.

На бумажке остался обрывок письма, написанного сотни лет назад, ещё до того, как Звезда сожгла всё свою систему адским пламенем.

Обрывок текста на неземном языке, звучание которого никто больше никогда не услышит. Да и вряд ли увидит. Ни один телескоп не способен разобрать такую маленькую деталь на поверхности метеорита, летящего на расстоянии в восемьсот световых лет от Земли.

Бог мой, да они и сам метеорит-то не увидят в этом облаке космической пыли. Гай должен бы сказать ей спасибо. Он прямо сейчас наблюдал то, что его дедушке и не снилось.

— Интересно, что там написано? Прошептал Гай, не раскрывая глаза.

— Ты хочешь это знать?

— Хочу, но это невозможно. Неужто кто-то на земле знает этот язык.

— Никто не знает, но если хочешь, я прочту тебе эту надпись.

— Хочу

— Там написано «Я тебя люблю».

Сивилла и Гай открыли глаза, и видение тотчас исчезло. Девочка тяжело дышала. Никогда раньше она не заглядывала настолько далеко. А сегодня ей пришлось это сделать дважды, да ещё и делится увиденным с другим человеком, не обладавшим таким даром. И всё же ей это удалось.

Она улыбнулась, а Гай подал ей руку.

Они пошли дальше, по каньону, а метеорит продолжал лететь далеко в космосе. И на нём продолжал лежать этот, странным образом, уцелевший листочек с надписью на мёртвом языке: «Я тебя люблю».

20.11.2018

4

Комментариев к записи Осколок планеты нет