Поиск по тегу: Проза

Литературные странички-3. А.Житинский. Языковой барьер.

Сомнений не было: ребенок говорил по-итальянски!

Это выяснилось, когда Парфеновы пригласили к младенцу специалиста. До того они принимали первые слова Павлика за нечленораздельную, но несомненно русскую речь и пытались разгадывать их. Павлик подрастал, язык его становился выразительнее, но Парфеновы по-прежнему не понимали ни слова. Врач-логопед, к которому они обратились, заявил, что речевой аппарат Павлика в полном ажуре. Он так и сказал – «в ажуре», произнеся это слово на иностранный манер. И тут у Парфенова-отца мелькнула дикая догадка.

На следующий день он привел в дом полиглота. Это был его школьный приятель, работавший в одном из институтов Академии наук. Приятель принес погремушку, уселся рядом с кроваткой Павлика и спросил на десяти языках:

– Как тебя зовут, мальчик?

Парфеновы поняли только первый, русский вариант фразы.

Павлик посмотрел на гостя с интересом и произнес в ответ какую-то длинную тираду, в которой присутствовало слово «Паоло».

Полиглот расцвел и задал Павлику еще вопрос. Ребенок снисходительно кивнул и принялся что-то доверительно рассказывать. Он был в голубых ползунках и держался за деревянные перила, стоя в кроватке, как на трибуне.

Они поговорили минут пять на глазах ошеломленных родителей. Потом Парфенов осторожно потянул гостя за рукав и спросил шепотом:

– Что с ним?

– Да он у вас прекрасно говорит! Великолепное произношение! – воскликнул полиглот. – Правда, по-итальянски, – добавил он.

– Откуда у него эта гадость?! Совершенно здоровый ребенок! Он у нас даже ангиной не болел, – сказала Парфенова-мама.

– Может быть, у вас в роду были итальянцы?

– Клянусь, не было! – прижимая руки к груди и умоляюще глядя на мужа, сказала Парфенова-мама.

– Может статься, и так, – мрачно отрезал Парфенов. – За всеми не уследишь.

Так начались в семье Парфеновых трудности сосуществования. Отдавать мальчика в детский сад было стыдновато, и Парфеновы с большими трудностями наняли приходящего переводчика-студента. Дошкольный период жизни Павлика прошел в неустанных попытках родителей выучить итальянский. Они затвердили несколько популярных фраз, но дальше этого дело не пошло.

Ребенка удалось научить только одному русскому слову. Это было слово «дай!». Он овладел им в совершенстве.

– Может быть, поехать с ним в Неаполь? – спрашивал себя Парфенов, слыша, как Павлик напевает неаполитанские песни. И тут же отвергал эту возможность по многим причинам.

Между тем Павлик приближался к школьному возрасту. Он попросил через переводчика купить ему слаломные лыжи и требовал гор. Он также дал понять, что готов отзываться только на имя Паоло.

– Настоящий итальянец! – шептала Парфенова-мама со смешанным чувством ужаса и уважения.

В первый класс Павлика повел студент-переводчик. Парфенов дал ему выпить для храбрости коньяку. Студент вернулся из школы очень возбужденный, молча допил коньяк с Парфеновым и взял расчет.

– Вы не представляете, что там творится! – сказал он на прощанье.

В конце первого полугодия Парфенов рискнул впервые зайти в школу. Он шел, сгорая от стыда, хотя никакой его вины в итальянском произношении сына не было.

– Очень хорошо, что вы наконец пришли, – сказала учительница. – Павлик немного разболтан, на уроках много разговаривает. Надо провести с ним беседу.

– Разговаривает… Беседу… – растерянно повторил Парфенов. – Но на каком же языке?!

– Ах, вот вы о чем!.. – улыбнулась учительница.

И она объяснила, что Павлик – отнюдь не исключение. Весь класс говорит на иностранных языках, причем на разных.

– Ваш Павлик среди благополучных. Послушали бы вы Юру Солдаткина! У него родной язык суахили, причем местный диалект, иногда очень трудно понять!.. А итальянский – это для нас почти подарок.

Тут в класс, где они разговаривали, вбежала растрепанная малышка, и учительница крикнула ей:

– Голубева, цурюк!

Девочка что-то пролепетала по-немецки и упорхнула.

Парфенов был подавлен.

– Ничего, ничего… – успокаивала его учительница. – К десятому многие из них овладевают и русским…

Больше Парфеновы в школу не ходили. Они только читали на полях дневника сына записи учителей, сделанные, специально для родителей, по-русски и почему-то печатными буквами: «У Павлика грязные ногти», «Павлику нужно купить набор акварельных красок» и так далее.

Парфенова-мама послушно выполняла указания, благо они не требовали знания языка.

Годы шли в устойчивом обоюдном непонимании. К Паоло заходили приятели, которые оживленно болтали на разных языках, и тогда квартира Парфеновых напоминала коротковолновую шкалу радиоприемника. К шестому классу Павлик изъяснялся на шести языках, к десятому – на десяти. Родителей он по-прежнему не понимал.

В десятом к Павлику стала ходить девушка-одноклассница. Ее звали Джейн, родным ее языком был английский. Парфеновы догадались, что в семье девочку звали Женей. Павлик и Джейн уединялись в комнате при свечах и что-то шептали друг другу по-французски. Это был язык их общения. Впрочем, Джейн знала немного по-русски и ей случалось быть переводчицей между Павликом и Парфеновыми.

А потом Джейн поселилась у Павлика. Парфеновы тщетно пытались выяснить, расписались они или нет, но слово «ЗАГС» вызвало у Джейн лишь изумленное поднятие бровей. Впрочем, бровей у нее уже не было, а имелись две тоненькие полосочки на тех же местах, исполненные тушью.

Парфеновы уже не пытались преодолевать языковой барьер, стараясь только переносить сосуществование в духе разрядки. Они объяснялись с молодыми на интернациональном языке жестов.

Когда Джейн сменила джинсы на скромное платье, а Павлик впервые в жизни принес в дом килограмм апельсинов, Парфеновы поняли, что у них скоро будет внук.

– Вот увидишь, негритенка родит! – сказал Парфенов жене.

– Но почему же негритенка! – испугалась она.

– От них всего можно ожидать!

Но родился мальчик, очень похожий на Парфенова-деда. Через некоторое время Парфеновым удалось установить, что внука назвали Мишелем. Джейн снова вошла в форму, натянула джинсы и бегала с коляской в молочную кухню, поскольку своего молока не имела. Еще она часами тарахтела по телефону с подружкой-шведкой, у которой была шестимесячная Брунгильда. Обычно после таких разговоров она занималась экспериментами над Мишелем – ставила ему пластинки Вивальди или обтирала снегом. Однажды, после очередного воспаления легких у ребенка, Парфеновы услышали, как Павлик впервые обругал Джейн по-русски, хотя и с сильным акцентом.

И вот в один прекрасный день Мишель сказал первое слово. Это было слово «интеллект». Несколько дней Парфеновы-старшие гадали, на каком языке начал говорить внук. А потом Мишель сказал сразу два слова. И эти слова не оставили никакого сомнения. Мишель сказал: «Дай каши!»

Парфеновы-старшие и Парфеновы-младшие стояли в этот момент у кроватки по обеим сторонам языкового барьера. Пока Павлик и Джейн недоуменно переглядывались, обмениваясь тревожными французскими междометиями, Парфенов-дед вырвал внука из кроватки, прижал его к груди и торжествующе закричал:

– Наш, подлец, никому не отдам! Каши хочет, слыхали?!

– Дайкаши маймацу, – четко сказал Мишель.

– Джапан… – растерянно проговорила Джейн.

– Я-по-нец… – перевела она по слогам для родителей.

– Так вам и надо! – взревел дед, швыряя японского Мишеля обратно в кроватку, отчего тот заревел самыми настоящими слезами, какие бывают и у японских, и у русских, и у итальянских детей.

…И вот, рассказав эту историю, я думаю: Господи, когда же мы научимся понимать друг друга?! Когда же мы своих детей научимся понимать?! Когда они научатся понимать нас?!

1975
3

Комментариев к записи Литературные странички-3. А.Житинский. Языковой барьер. нет

Литературные странички-2. А.Житинский. Прыжок в высоту.

Стоишь, чуть покачиваясь, осторожно перенося тяжесть тела с пятки на носок, с носка на пятку и вглядываясь туда, где неподвижно парит тонкая черная планка, до которой нужно бежать шагов десять-двенадцать, причем решающее значение имеют только последние три, когда корпус отклоняется назад, а ноги словно выбегают из-под него, неудержимо стремясь к планке, – вот тут-то и происходит сжатие пружины, накопление энергии перед толчком, хотя на самом деле все начинается значительно раньше, где-то в розовых сумерках детства, с игры в догонялки, с крика преследователей и зеленого частокола заборчика, который несется на тебя, вырастая на глазах в непреодолимую преграду, так что нужно зажмуриться, пролетая над нею в опасной для штанов близости, скатиться кубарем в канаву и снова бежать уже в упоении, с легкими крылышками, вырастающими из щиколоток, бежать и не думать – что же это, поражение или победа, потому как преследователи остались там, у зеленого частокола, но ты все же бежал от них, бежал, пока не успокоился и не подумал о том, что ноги и тело подчиняются тебе с непостижимым послушанием, и нужна только сила, чтобы оттолкнуться и полететь высоко, как во сне, обретая невесомость, так что даже начинаешь желать приземления, но его нет, земля проносится под тобою, будто поитяжение уже недействительно и Земной шар в растерянности продолжает свое бесполезное вращение, за которым можно наблюдать, вытянувшись в струнку, пока не проснешься внезапно, как от страха, и не заметишь, что все мышцы напряжены, а значит, им не достает силы для реальных полетов, и нужно затолкать в красную холщовую сумку резиновые тапки, трусы, майку и синие трикотажные брюки, стянуть сумку веревкой, перекинуть ее через плечо и ехать с независимым видом в двадцать третьем трамвае на стадион Юных пионеров, где у ворот висит объявление о наборе в спортивные секции, а потом, потеряв вдруг уверенность, слоняться вдоль гаревой дорожки, умоляя про себя тренера обратить на тебя внимание и даже повторяя иногда движения, которые делают высокие худые мальчики на траве футбольного поля: они старательно вымахивают вверх прямую, как палка, ногу, так что пятка взлетает выше головы, а твоя нога не слушается, она предательски сгибается, тело скрючивается, и гримаса помимо воли появляется на лице, но тренер не смотрит, он приложил ко лбу ладонь козырьком и наблюдает за худыми мальчиками, время от времени покрикивая па них: «Свободней! Плеточкой, плеточкой!.. Так!» – и вот счастье, он оглядывается и бросает тебе коротко и недоуменно, будто это разумеется само собою и непонятно, почему ты все еще стоишь за дорожкой и дергаешь ногами: «Ты еще не переоделся? А ну-ка живей!» – и ты, задыхаясь и путаясь в штанинах тренировочных брюк, одеваешься и бежишь по дорожке, упругой и звонкой, как яблоко, и тут, в это мгновение, впервые приходит ощущение отталкивания от Земли – не от почвы, а от всего Земного шара, хотя ты еще не знаешь механики Ньютона и закона сохранения импульса, а только чувствуешь огромную силу притяжения, которую тебе предстоит побеждать сантиметр за сантиметром от первого прыжка на метр тридцать до той планки, что маячит сейчас на фоне притихших трибун, замерших в ожидании: скорее! чего он медлит? – но до этого момента еще нужно пройти путь в десять лет, и бесконечные упражнения, прыжки с ноги на ногу, бег с высоким подниманием бедра, низкие старты, прыжки с отяжелением, то есть с охотничьим поясом, в который ты вставишь гильзы, залитые свинцом, и будешь методично увеличивать их число, преодолевая с ним одну и ту же высоту в метр пятьдесят, – до этого момента еще огромное число открытий, и первое из них – шиповки, настоящие черные беговые туфли с длинными шипами, которые, кажется, способны сами нести тебя по дорожке, оставляя сзади рваные следы, пока ты не добежишь до финишной ленточки и не пронесешь ее на груди в гордом одиночестве, не поворачивая головы, чтобы взглянуть на отставших соперников: просто свободно прокатишься по виражу, дав ногам волю, а потом незаметным жестом скинешь с груди ленточку, и она останется лежать на расчерченной белыми полосами дорожке, когда ты, перейдя на шаг, пойдешь по противоположной стометровке, стараясь не смотреть на трибуны и ожидая объявления результата, который разнесется из хрипящего алюминиевого громкоговорителя, похожего на ведро, и тут ты узнаешь, что сбросил со своего личного рекорда еще две десятых – два неуловимых мгновения, крохотный промежуток времени, за который тело успевает переместиться примерно на два метра, если бежать изо всех сил, именно так, как ты бежал только что, испытывая радость от близкой победы и, главное, от легкости и красоты бега, возродившего детское впечатление крылышек у щиколоток, хотя твой результат бесконечно далек по спринтерским масштабам не только от рекорда мира, но и от рекорда города, являясь, однако, все же рекордом школы, а это уже не так мало, но и совсем немного для твоего скрытого и неистового честолюбия, которое жаждет побед и побед – побед в прыжках, потому что именно прыжки в высоту доставляют тебе необъяснимое наслаждение, и, для того чтобы испытать вкус этой победы, ты с готовностью берешься за все виды легкой атлетики, занимаясь даже метанием диска, ибо главная твоя задача – сделать тело абсолютно послушным, гибким и крепким, как зеленая ветвь, растущая зеленая ветвь – ведь ты еще растешь, и отнюдь не праздный интерес заставляет тебя ежемесячно отмечать на дверном косяке прибавленные к росту миллиметры, пока однажды ты не убедишься, что перестал расти, достигнув лишь ста семидесяти четырех сантиметров, которые, если верить статистике, являются средним ростом англичанина, но тебе плевать на англичан, и ты приходишь в полное отчаянье, потому как выдающихся прыгунов с таким маленьким ростом не было, максимум того, что можно достигнуть с этими данными, – два ноль пять, два десять, а рекорд мира только что побит Юрием Степановым и равняется двум шестнадцати, и ты с тоской рассматриваешь фотографию длинноногого рекордсмена в газете и прикидываешь: «У него плюс двадцать восемь к росту, а у меня плюс двадцать восемь дадут только два ноль две…» – но и эти прикидки пока совершенно беспочвенны, потому что твой личный рекорд застрял на ста шестидесяти пяти и не поднимается выше в течение полугода, отчего тренер стал заводить осторожные разговоры о переходе на тройной прыжок или спринт, который тебя, в общем, не волнует, потому что ты прыгун в высоту, у тебя характер прыгуна в высоту, привыкшего кончать соревнования в одиночестве, когда все соперники уже зачехлили шиповки, надели тренировочные костюмы и сидят за сектором, чтобы узнать, каков будет результат победителя, как сейчас, перед третьей попыткой, потому что ты никогда не узнаешь – победил ты или проиграл, так как любое соревнование будет кончаться для тебя сбитой планкой, и притяжение, воспитавшее в тебе терпеливость, каждый раз будет демонстрировать свое превосходство, но это смешанное чувство победы-поражения именно и доставляет тебе наибольшую радость, как ты поймешь потом, догадавшись об этом гораздо позже, когда прочтешь строчки: «Но пораженье от победы ты сам не должен отличать…» – и начнешь думать, что прыжки в высоту – это не вид спорта, а философия, или жизненная модель, или школа характера – все что угодно, только не вид спорта, а значит, ты прыгун в высоту от рождения, но отнюдь не по воле тренера, и ты, испытав разочарование и кратковременную апатию, все же берешься за дело: снова и снова прыгаешь через планку, установленную на метре шестидесяти пяти, и начинаешь проигрывать одно соревнование за другим, проигрывать даже тем, у кого выигрывал с легкостью и небрежно, и страшное слово «бесперспективный» уже повисает где-то рядом, оно носится в воздухе, хотя его пока никто не произнес, а может быть, и произнес за твоей спиной, но никакого выхода нет, бросить прыжки ты не можешь, поэтому остается стиснуть зубы и раз за разом переходить планку, пользуясь различными старинными способами, которые уже давно сданы в архив: «волной», например, или «перекатом», или даже «ножницами», пока не почувствуешь полную власть над высотой и личный рекорд не превратится в постоянный н надоевший результат, повторяемый в любое время года, при любой погоде, с закрытыми и открытыми глазами – все те же сто шестьдесят пять и ни с места, хоть плачь, – и ты раз за разом сбиваешь длинную алюминиевую трубочку, именуемую планкой, установленную лишь на пять сантиметров выше, которая лежит концами на двух зажимах и может упасть и вперед, и назад, что она и делает регулярно, когда ты задеваешь ее то плечом, то рукой, то наваливаешься на нее так, что она гнется, а ты в сердцах отшвыриваешь ее от себя, лежа на песке прыжковой ямы (в те милые времена нечего было и мечтать о мягких поролоновых матах, и ты падал на жесткий песок по сто, по двести раз за тренировку, так что локоть правой руки опухал, а маховая нога, на которую ты приземлялся, была мелко иссечена на голени песчинками), – вот оно, полное бессилие прыгуна, вспышка мгновенной и смешной со стороны злости, вымещающей досаду на металлической трубочке, слетающей вниз, хотя она здесь совершенно ни при чем, она лишь строго и неукоснительно фиксирует твою неспособность на большее – гениальный в своей простоте инструмент, показывающий с точностью до сантиметра, какое место занимаешь ты в шеренге борцов с притяжением, и, в сущности, такая планочка есть в любом виде деятельности, но нигде больше она не овеществлена и не обладает такой наглядностью, потому как в других областях жизни иногда удается обмануть других и даже себя, показывая, что высота взята, изображая гордость и торжество по этому поводу, в то время как планка лежит на земле, и ты все-таки всегда знаешь, что она лежит на земле, даже если и делаешь гордый вид, поэтому нужно подниматься под сочувствующие взгляды трибун или зрителей на тренировке, медленно брести к исходной точке – туда, откуда начинается разметка разбега, и пробовать снова, пока однажды зимой на тренировке в зале, вполне заурядной тренировке, на которой ты, не зная уже, чем и как победить эти проклятые сто шестьдесят пять, поставил вместо планки высокий гимнастический стол, странный неклассический снаряд с выдвижными ножками, и стал напрыгивать сверху на его мягкую кожаную поверхность, увеличивая ее высоту, – так, баловство, не больше – и вдруг обнаружил, что стол установлен уже выше роста, а тогда, еще не веря этому, ты принес передвижные стойки и поставил планку прямо перед столом, закрепив ее на такой высоте, что мог свободно, не сгибаясь, пройти под нею, после чего разбежался, прыгнул и упал на ту же кожаную твердь, пролетев предварительно над планкой, которая не шелохнулась, осталась лежать на зажимах, как всегда равнодушная и строгая, а ты, мгновенно покрывшись испариной, соскользнул со стола, повторил прыжок, потом еще и еще, перелетая над нею с чувством, никогда доселе не испытанным, а затем, догадавшись убрать стол, снова взял высоту и лишь тогда подошел к планке с измерителем и убедился, что она стоит на пятнадцать сантиметров выше твоего личного, злосчастного, смехотворного, поверженного только что рекорда, то есть на той высоте, о которой ты не мог вчера и мечтать, желая покорить лишь сто шестьдесят восемь или сто семьдесят, но это если очень повезет, и тут ты внезапно открыл нечто большее для себя, чем способность прыгать выше собственного роста, а именно диалектический закон перехода количества в качество, о чем тебе предстояло узнать еще через четыре года в институте, и даже еще большее, если на то пошло, – необходимость нелепых попыток, неординарных действий, обреченных на провал в девяносто девяти из ста случаев, и ты понял, что уже давно перерос те желанные сто семьдесят, но никогда не имел смелости замахнуться на свой истинный результат и так никогда и не узнал бы о своих возможностях, если бы не дурацкая затея с гимнастическим столом, и тогда ты ушел из зала, не снимая планку с зажимов, а уходя, оглядывался на нее, прямую и тонкую, светящуюся в полумраке зала на той, истинной твоей высоте, вернее, на новом рубеже, от которого предстояло идти дальше, но уже в обременительном качестве подающего надежды, что официально было зафиксировано через несколько дней на зимнем первенстве города среди взрослых, на котором ты неожиданно занял первое место, опередив бывшего чемпиона по числу попыток, а потом шел по улицам с сумкой на плече, вспоминая радостный вздох зала, и аплодисменты, и вялое рукопожатие побежденного чемпиона на пьедестале почета, где тебе под туш духового оркестра вручили грамоту н значок, лежащий сейчас в кармане, но более всего удивляясь и пугаясь мысли о том, что здесь, в этом немаленьком городе, нет ни единого человека, способного прыгнуть выше тебя, но если сравнить город с областью и еще больше – с республикой, страной, всем миром, то твой результат окажется вполне заурядным, и вот, перебегая мысленно от гордости к самоуничижению, ты пришел домой и понял вдруг, что казавшаяся тебе целью высота – всего лишь скромный этап в бесконечной борьбе с притяжением и главное здесь не грамота и значок, а отвоеванные у него пятнадцать сантиметров, причем отвоеванные с легкостью, стремительным броском, который, как ты сейчас знаешь, никогда более не повторится, ибо каждый следующий сантиметр – а их будет всего-то десять – потребует от тебя великого терпения, хитрости и расчета, пока ты не упрешься в ту высоту, что маячит сейчас перед тобой, и не начнешь догадываться, что она, вероятно, и есть твой предел, потому что лучшие годы уже прошли и сантиметры, добываемые ранее молодостью и способностями, уже давно сменились другими, завоеванными умом и терпением, которое и есть, если подумать, единственный результат борьбы, но это после, далеко, а тогда, в тот незабываемый вечер триумфа, тебе казалось, что предела вообще нет, и это ощущение безграничности своих возможностей, испытанное благодаря прыжкам в высоту, пригодится тебе в других делах, потому что в нем залог успеха, хотя, с другой стороны, никогда нельзя дать гарантию, что успех все-таки придет, как показали те же прыжки на протяжении десяти лет плюс две неудачные попытки сегодня на высоте сто девяносто пять, перед которой ты все еще стоишь, раскачиваясь с носка на пятку и выставив вперед толчковую ногу, бормочешь что-то воинственное, чтобы преодолеть неуверенность, но знаешь, что и эта попытка будет неудачна, потому что исчерпаны все возможности роста, а это самое страшное, и у тебя не достало изобретательности придумать какой-нибудь новый способ борьбы вроде того, что изобрел впоследствии один хитроумный американец по фамилии Фосбюри, будущий олимпийский чемпион, получивший медаль вовсе не за прыжок на два с небольшим метра, а за новый стиль, названный его именем – что может быть почетнее? – когда планку переходят в немыслимом положении, пролетая над нею спиной, а приземляются с риском свернуть себе шею (способ вообще невозможный для прыжковых ям с песком, в которые приземлялся ты), – нет, ничего похожего ты не придумал и сейчас будешь пытаться преодолеть высоту испытанным «перекидным», изученным до мельчайшего движения, до такой степени, что он снится во сне и ты часто просыпаешься, лежа на животе в положении, характерном для перехода через планку: правая рука вытянута к прямой маховой ноге, а толчковая согнута и подтянута к животу – положении, усердно повторенном тысячу раз, изученном с помощью кинограмм и тем не менее уже неэффективном, но на принципиально новое решение тебя не хватило или были неподходящие условия для создания нового стиля (а для этого, к слову, всегда имеются неподходящие условия), но так или иначе тебе придется пользоваться традиционным способом, против которого ты в принципе ничего не имеешь да и владеешь им в совершенстве, понимая, что настоящий успех мог бы прийти только в случае создания собственного стиля, и с такими мыслями ты начнешь разбег, уловив тот момент, когда высота кажется на миг пустяковой, а может быть, настроив себя именно так, и первый шаг дается легко, играючи, кисти рук расслаблены, ты даже улыбаешься для вящего эффекта, но планка уже надвигается на тебя, и высота растет на глазах, пока ты бежишь мягкими прыжками, увеличивая постепенно скорость и стараясь сохранить в душе ощущение легкости, уверенности в себе и то особое, знакомое лишь прыгунам, чувство упругости и мгновенного зависания в воздухе в фазе полета, – движения твои мягки, ты подкрадываешься к планке, точно кошка к добыче, хотя на самом деле все обстоит наоборот и планка гипнотизирует тебя, приковывая к себе взгляд, который не отмечает больше ничего – ни коротенького судьи в белых брюках с измерителем в руке, который он держит чуть на отлете, как копье, ни бедного столика с девушкой-секретарем за ним, оторвавшей взор от бланка протокола соревнований и наблюдающей за третьей попыткой, ни соперников в небрежных позах ленивого любопытства там, за пределами сектора, на длинной и низкой гимнастической скамейке, ни зрителей на трибунах, чьи взгляды сошлись на тебе, будто солнечные лучи, собранные увеличительным стеклом, и в фокусе этой огромной линзы твое тело, действуя уже автономно, совершает то, что оно умеет делать, а ты лишь следишь за ним, потому что все, что можно сделать, можно сделать только на земле во время разбега, в полете ты лишь автоматически выполнишь программу, как космический аппарат, но ощущение успеха или неудачи возникает в момент толчка, к которому надо подготовиться на трех последних шагах, занеся руки назад и отклонив корпус, собрав всю энергию мышц и разбега в один заряд, выстреливающий тебя вертикально вверх, вместе со свободным и хлестким махом правой ноги, носок которой оттянут на себя, вызывая в памяти проносящуюся картину зеленого поля стадиона Юных пионеров, а на нем три стройные фигурки худеньких и высоких, непомерно высоких мальчиков, выполняющих свободные махи, точно маятники, но эта картинка проскакивает мимо, потому что ты выталкиваешь себя вверх, превратившись на долю секунды в упругую стальную пружину и словно в первый, десятый или сотый раз чувствуя, что земной шар оттолкнул тебя и сам сместился вниз на невообразимо крохотное расстояние, но все-таки сместился, и ты уже летишь к планке, готовясь обогнуть ее гибким послушным телом, – чудо полета, ради которого ты десять лет бегал на тренировки, а совсем не за победами, призами и грамотами или для выработки характера, и хотя ты стал терпелив, расчетлив и выдержан, хотя победа часто сопутствовала тебе, высота и притяжение неизменно выигрывали поединок, оставляя тебя поверженным в прыжковой яме со сбитой и звенящей металлической трубкой, и только мгновения полета дарили тебе настоящую радость, полное и пьянящее восхищение, поэтому ты летишь, просто чтобы лететь, победитель и побежденный, летишь, тянешься вверх, подстегиваешь себя руками и уже не смотришь на планку, а видишь только носок маховой ноги, торчащий впереди, как флажок, и бездонную пропасть яркого, голубого и не совсем понятного неба.

1975
3

1 комментарий к записи Литературные странички-2. А.Житинский. Прыжок в высоту.

Литературные странички-1. А.Житинский. Стрелочник.

Это объявление я услышал в вагоне пригородного электропоезда. За окном летел куда-то вбок мокрый зимний лес, а машинист перечислял по радио, какие специальности требуются управлению железной дороги. Относительная влажность была сто процентов. Ни одной из перечисляемых специальностей я не владел, что почему-то вызывало грусть. Последним в этом списке утраченных возможностей значился стрелочник.

«Одиноким стрелочникам предоставляется общежитие», – сказал репродуктор и умолк.

Я всегда был одиноким, но никогда – одиноким стрелочником. Нельзя сказать, что мне нравилось быть одиноким, да и профессия стрелочника не слишком привлекала меня. Но в сочетании слов «одинокий стрелочник» была какая-то необъяснимая прелесть, что-то настолько беспросветное и неуютное, бесправное и жалостное, что я немедленно вышел из электрички и отправился искать управление железной дороги.

Кажется, там подумали, что мне требуется общежитие. Человек в черном кителе с оловянными пуговицами долго рассматривал мое заявление на свет, ища намек на общежитие и пропуская самые главные слова об одиночестве стрелочника. Ему не приходило в голову, что в общежитии сама идея одиночества теряет всякий смысл.

– Хотите быть стрелочником? – наконец спросил он и задрал голову так, что его ноздри уставились на меня, точно дула двустволки.

– Одиноким стрелочником, – поправил я.

– Да, именно одиноким стрелочникам мы предоставляем общежитие, – с удовольствием выговорил он.

– Я не прошу этой привилегии, – сказал я.

Должно быть, я вел себя неправильно или говорил не те слова, потому что железнодорожник заерзал на своем кресле, а в глазах его на секунду мелькнул испуг.

– Вы отказываетесь от общежития? – спросил он задумчиво и вдруг снова вскинул голову и прокричал: – Или как?

– Послушайте, – сказал я ему. – Дайте мне какую-нибудь стрелку. Я постараюсь быть полезен… А мое одиночество не может иметь для вас принципиального значения.

– Нет стрелок! Нет ни одной стрелки! – закричал он, как можно дальше отодвигая от себя мое заявление. – Ради Бога, заберите ваше заявление… Я вас прошу! Масса других специальностей, курсы, стипендии, повышение без отрыва…

– У меня мечта, – сказал я. – Дайте мне стрелку, маленькую будочку, свой семафорчик, желтый и красный флажки… Нет, я сам их сошью. Это больше соответствует одиночеству. В крайнем случае, я обойдусь без семафорчика.

Он подписал заявление.

И вот я стрелочник. У меня своя будочка, подогреваемая изнутри небольшой электрической лампочкой, которая одновременно служит для освещения. До стрелки ходить совсем недалеко, километра два, и я ежедневно проделываю этот путь туда и обратно по нескольку раз. Работа у меня сдельная, и зарплата зависит от количества проходящих мимо поездов. Иногда случается, что поезда по какой-нибудь причине не ходят, но это бывает редко.

Самое главное в моей работе, как я быстро понял, – это угадать момент приближения поезда, так как расписания у меня нет. Мне пытались всучить прошлогоднее расписание, но я отказался, полагаясь на свою интуицию. Интуиция должна быть двойной, потому что нужно угадать не только, идет ли поезд, но и нужно ли переводить стрелку.

Обычно я угадываю первое безошибочно за полчаса до прохода поезда. Это как раз то время, которое требуется, чтобы неторопливо дойти до стрелки и только тут, когда огни поезда уже видны, за считанные секунды решить, нужно ли переводить стрелку. Как правило, я ее не перевожу, но бывает, что перевожу, проклиная себя в душе за уступчивость. Почему-то мне никогда не хочется ее переводить.

Моя стрелка очень проста. Говорят, что есть более сложные стрелки, но ими управляют и более одинокие стрелочники. Я еще не слишком одинок. Мне еще улыбаются девушки из окон электричек, так что возможностей для совершенствования сколько угодно.

От моей первой стрелки отходят два пути – левый и правый, а подходит к ней один – центральный. Эту терминологию нужно выучить раз и навсегда и ни в коем случае не путать. Стрелку следует переводить до прохода поезда, в противном случае будет поздно. То есть можно перевести и потом, но в этом уже будет мало смысла. Ни за что на свете нельзя переводить стрелку в середине состава, так как может произойти что-нибудь непредвиденное. Об этом меня особенно предупреждал мой учитель, бывший одинокий стрелочник, к которому неожиданно вернулась жена с сыном, поставив его перед необходимостью менять специальность.

Переведя стрелку, я обычно встаю рядом с нею, держа в правой руке желтый флажок. При этом я смотрю на окна вагонов, надеясь, что пассажиры оценят мое старание, точность и полное бескорыстие. Впрочем, я не требую оценки, хотя бывает очень приятно, когда какая-нибудь женщина бросит мне цветок или ребенок состроит рожицу. Однако чаще летят пустые бутылки, что очень действует мне на нервы.

Проводив поезд, я смазываю стрелку и возвращаюсь в будочку. Вот тут-то и наступают минуты, ради которых я бросил бывшую свою профессию и подался в одинокие стрелочники без общежития. Я достаю свою любимую игру, детскую железную дорогу с шириной пути 12 миллиметров, изготовленную в ГДР, и раскладываю ее на полу в будочке. У меня один паровоз, но зато стрелок целая уйма, и многие из них не в пример сложнее той, за которую мне платят деньги. Я кладу пальцы на клавиатуру пульта и играю, закрыв глаза, какую-нибудь мелодию. Слышно, как щелкают игрушечные стрелки и носится, жужжа, мой паровозик.

Еще ни разу он не сошел с рельсов, хотя путь его бывает настолько причудлив, что даже сам я удивляюсь. Игра требует полного, совершенного одиночества, одиночества на всю катушку, и безусловно непригодна для общежития.

Таким образом я совершенствуюсь в своей специальности. После таких упражнений мне нисколько не трудно управляться со своей подотчетной стрелкой. Не трудно, но скучновато. Потому как, что ни говори, а два пути, которые находятся в моем ведении, не исчерпывают возможностей фантазии и вдохновения.

Больше всего меня печалит, что работа моя, в отличие от игры, абсолютно бессмысленна. Я уже несколько раз убеждался, что оба пути совершенно равноправны, и поезду все равно, по какому идти. Но дело даже не в этом.

Я совершенно точно знаю, что в пяти километрах от моей стрелки находится точно такая же, но обратного действия. Она сводит два пути в один. Там тоже имеется будочка, в которой сидит стрелочник-профессионал с тридцатилетним стажем. Куда бы я не загнал свой поезд, он все равно направит его на центральный путь. Это единственное, что он умеет делать. Я думаю, что он уже изучил мою манеру и заранее знает, с правого или левого пути ждать от меня поезда. Кстати, он тоже совершенно, совершенно одинок.

1975
1

Комментариев к записи Литературные странички-1. А.Житинский. Стрелочник. нет

Сказ об испорченном вечере.

Буду развивать повествовательный жанр, или повесть о неадекватных заказчиках.

Люблю созидать. Ещё в НГ было пусто, и вот новый проект. Сайт, семантика, раскрутка. Пошли звонки. Обычно онлайн всё делать предпочитаю — ТЗ, смета и т. п. А тут — давайте встретимся и всё обсудим. Хорошо.

Приехал после обеда. Макет, три на три. Или три на четыре? Сами пока не знают. Хорошо. На ножках, колпак от чужих ручонок. Цифровое управление. Три (или пять?) подвижных состава. Озеро, гора, станция, трава, деревья. Прочие хотелки даже не важны. Так, ну сам месяцев шесть буду возиться. С солянкой и Таверной все восемь. Ладно, не смешно, шесть человеко-месяц трудоёмкость. 6х60+100 премия = 460 тысяч ФОТ. 300 — материалы (трава, деревья, полотно, составы). 760. 90 — основание и колпак. 850. 100 — на непредвиденные хотелки заказчика. 950. Ну, и себе, любимому, 200 ))  — а минус НДФЛ же ещё!

Озвучиваю сроки и бюджет: «Два-три месяца и где-то немного больше миллиона» (прощупываю, насколько больше). Ответ ошарашил: «Ипануться»! Включил блондинку: «В смысле»? -«А думали, что тысяч 300-400 будет». Для справки: только подарок министру ЖД Монголии (на фото) в 140 т.р. обошёлся.

Отвечаю, что если мне найдут людей с руками за 15 тысяч готовых работать и продадут 4000 евро по курсу 10 р за евро, то в ваш бюджет впишемся. А иначе спасибо, до свидания. Хотя, конечно, прощайте..

А вот незасвеченное фото:

2

5 комментариев к записи Сказ об испорченном вечере.

Кот — учёный…

Речь о тех временах, когда русских интервьюеров в израильских военкоматах еще не было, а русские призывники уже были. Из-за того, что они в большинстве своем плохо владели ивритом, девочки-интервьюеры часто посылали их на проверку к так называемым «офицерам душевного здоровья» (психологам или социальным работникам), чтобы те на всякий случай проверяли, все ли в порядке у неразговорчивого призывника. Кстати, офицер душевного здоровья — «кцин бриют нефеш» — сокращенно на иврите называется «кабан». Хотя к его профессиональным качествам это отношения не имеет.

Офицер душевного здоровья в военкомате обычно проводит стандартные тесты — «нарисуй человека, нарисуй дерево, нарисуй дом». По этим тестам можно с легкостью исследовать внутренний мир будущего военнослужащего. В них ведь что хорошо — они не зависят от знания языка. Уж дом-то все способны нарисовать. И вот к одному офицеру прислали очередного русского мальчика, плохо говорящего на иврите. Офицер душевного здоровья поздоровался с ним, придвинул лист бумаги и попросил нарисовать дерево.
Русский мальчик плохо рисовал, зато был начитанным. Он решил скомпенсировать недостаток художественных способностей количеством деталей. Поэтому изобразил дуб, на дубе — цепь, а на цепи — кота. Понятно, да?

Офицер душевного здоровья пододвинул лист к себе. На листе была изображена козявка, не очень ловко повесившаяся на ветке. В качестве веревки козявка использовала цепочку.
— Это что? — ласково спросил кабан.
Русский мальчик напрягся и стал переводить. Кот на иврите — «хатуль». «Ученый» — мад’ан, с русским акцентом — «мадан». Мальчик не знал, что, хотя слово «мадан» является наиболее очевидным переводом слова «ученый», в данном случае оно не подходит — кот не является служащим академии наук, а просто много знает, и слово тут нужно другое. Но другое не получилось. Мальчик почесал в затылке и ответил на вопрос офицера:
— Хатуль мадан.

Офицер был израильтянином. Поэтому приведенное словосочетание значило для него что-то вроде «кот, занимающийся научной деятельностью». Хатуль мадан. Почему козявка, повесившаяся на дереве, занимается научной деятельностью, и в чем заключается эта деятельность, офицер понять не мог.
— А что он делает? — напряженно спросил офицер.
(Изображение самоубийства в проективном тесте вообще очень плохой признак).
— А это смотря когда, — обрадовался мальчик возможности блеснуть интеллектом. — Вот если идет сюда (от козявки в правую сторону возникла стрелочка), то поет песни. А если сюда (стрелочка последовала налево), то рассказывает сказки.
— Кому? — прослезился кабан.
Мальчик постарался и вспомнил:
— Сам себе.

На сказках, которые рассказывает сама себе повешенная козявка, офицер душевного здоровья почувствовал себя нездоровым. Он назначил с мальчиком еще одно интервью и отпустил его домой. Картинка с дубом осталась на столе.
Когда мальчик ушел, кабан позвал к себе секретаршу — ему хотелось свежего взгляда на ситуацию.

Секретарша офицера душевного здоровья была умная адекватная девочка. Но тоже недавно приехала из России.
Босс показал ей картинку. Девочка увидела на картинке дерево с резными листьями и животное типа кошка, идущее по цепи.
— Как ты думаешь, это что? — спросил офицер.
— Хатуль мадан, — ответила секретарша.

Спешно выставив девочку и выпив холодной воды, кабан позвонил на соседний этаж, где работала его молодая коллега. Попросил спуститься проконсультировать сложный случай.
— Вот, — вздохнул усталый профессионал. — Я тебя давно знаю, ты нормальный человек. Объясни мне пожалуйста, что здесь изображено?
Проблема в том, что коллега тоже была из России…

Но тут уже кабан решил не отступать.
— Почему? — тихо, но страстно спросил он свою коллегу. — ПОЧЕМУ вот это — хатуль мадан?
— Так это же очевидно! — коллега ткнула пальцем в рисунок.- Видишь эти стрелочки? Они означают, что, когда хатуль идет направо, он поет. А когда налево…

Не могу сказать, сошел ли с ума армейский психолог и какой диагноз поставили мальчику. Но сегодня уже почти все офицеры душевного здоровья знают: если призывник на тесте рисует дубы с животными на цепочках, значит, он из России. Там, говорят, все образованные. Даже кошки.

4

2 комментария к записи Кот — учёный…

Без политики…

Эта тема поднималась в Курилке… да и Курилка – место, где, как бэээ,  обсуждается всё, но… положу ЭТО здесь, подальше от многолюдных дорог, кому надо – почитает, кто зайдёт и скривится – просто вернётся в Курилку…

Крым…

Эйфория от того, как легко и ловко он стал нашим…, как мы в очередной раз показали, какие мы ушлые…, и никто не чухнулся…, и в режиме радиомолчания…, и когда они: «Ой, а это чё это?», мы уже – раз – и в дамках…

Только вот эта… ловкость и лёгкость… ни у кого не оставила червячка сомнения, что кто-то ещё более ловкий, умело пугая нас нужными страшилками, в ситуации с Крымом загнал нас на поле с граблями, где мы сейчас скачем, не переставая восхищаться собственной «ловкостью и лёгкостью»…?

Сговор буквально нескольких человек, без оповещения даже ближнего круга, что бы создать полнейшую иллюзию неожиданности…, утёршаяся ВСУ…, нелепо отданный приказ…

Правда, один из сговаривающихся должен бы быстренько сойти со сцены, что б не наговорить чего лишнего в будущем… Авария, там, сердечный приступ на фоне произошедшего, месть националистов за утрату контроля над ситуацией в таком масштабе… Или ещё не время и мавр не сделал ВСЕГО своего дела?

А на международной арене Россия ещё и выставлена захватчиком и агрессором…

«Думайте сами, решайте сами…» ©

1

7 комментариев к записи Без политики…

Кара небесная…

Набрёл вот на байку:

Все религии утверждают, что платить злом за добро нехорошо. Боженька за это а-та-та и все такое.
Но божественное воздаяние дело медленное и уж больно избирательное, так что, зачастую приходится брать дело в свои руки.

Жил был один бизнесмен — назовем его Дуркисян. Держал этот Дуркисян заправку, кафешку и стоянку заодно, на не очень оживленной, но все же федеральной трассе. И считал себя самым умным. В смысле, что вместо того, чтобы обустраиваться согласно требованиям законодательства, занес денег кому надо, и обустроился как ему было удобно. То есть положив болт на предписания не только санитарной и экологической, но и пожарной безопасности.
А забивать на пожарную безопасность, когда у тебя столько бензина под боком, чревато. Поэтому, когда жарким летом трава на обочине загорелась от окурка, и ветром это все к заправке понесло, выяснилось, что из рабочих средств огнетушения только брандспойт. Который в штанах…
Ну еще песок, которого до хрена, но и огня тоже до хрена ибо сухостой и мусор вокруг никто не убирал, естественно.
В общем, когда пожарные подъехали, заправка уже полыхала вовсю, благо отделана была дешевым пластиком, который не только радует глаз яркими цветами, но и горит не менее красиво.

— А где у вас, уважаемый, гидрант, или, на худой конец, пожарный водоем? — задали глупый вопрос пожарные.
— Нету! — развел руками Дуркисян.
— А почему?
— Так дорого же! Я человек небогатый, не смотрите что на БМВ езжу, на всем экономил, чём мог, что бы этот храм бензина и солярки построить.
— Это мы видим. — кивнули пожарные, и пошли заливать огонь тем что с собой привезли.

Этого, однако, не хватило, причем сильно — пока ездили за добавкой полыхнули резервуары и вопрос о спасении заправки уже не стоял. Лес и деревня бы не сгорели.

И тут, как водится, в последний момент, на помощь огнеборцам подоспела Армия. Не вся конечно, а часть, в лице прапорщика Кукушки, прозванного так за привычку ловить бойцов, любящих «давить на массу» в укромных уголках с криком: «Ку-ку, бля!», и Зампотеха.
Кукушка возглавлял колонну автоцистерн, а Зампотех, по случаю такого веселья, лично пилотировал Инженерную Машину Разграждения, сокращенно — ИМР. Ну и еще «Урал» с вооруженными лопатами и баграми бойцами.
Все это воинство, воспринимавшее пожар как веселое разнообразие посреди армейской рутины, с ходу укатало так и не успевший начаться лесной пожар, превратило бодро полыхающий лужок перед деревней в уныло булькающее болотце и с интересом уставилось на ревущий фонтан пламени на месте заправки.

Дуркисян, бегая кругами, рвал на себе волосы и умолял спасти хотя бы кафешку и стоянку.
Зампотех посовещался с пожарными, и, задраив люк по боевому, пошел на штурм.
План был прост — заливать рвущееся из под земли пламя было бессмысленно, а ждать пока само выгорит — долго и небезопасно. Армейские цистерны, конечно, большие, но не бездонные, и долго поливать водой окрестности, во избежание возгораний от пышущего жара, не получилось бы при всем желании.
Так что Зампотех, пользуясь тем, что ИМР, по сути, это танк с ковшом, и, как танк может вынести много чего и охренеть как долго, сперва нагреб перед резервуарами высоченный вал земли, а потом с разгону спихнул его на бьющий из них столб огня.
Пожарные быстро дотушили остальное и разъехались, оставив Дуркисяна горевать на пепелище.

Горевал тот, однако не долго — через некоторое время, Комбату позвонили из прокуратуры и заявили, что Дуркисян подал иск к Минобороны. По его словам, Зампотех своим ИМР, в пылу битвы с огнем, сгреб кусок заправки, в котором находился сейф, а в том сейфе — ацкие миллионы нажитые непосильным трудом.
То, что заправка могла попасть под раздачу, Зампотех не отрицал — от нее к тому времени остался только покореженный остов, да и видимость была ни к черту, поэтому Минобороны, почесав голову, хотело было пойти на мировую, и выплатить Дуркисяну компенсацию, но тот, почуяв легкие деньги, обнаглел, и сумма ущерба скачком увеличилась в 100 раз (я серьезно — без шуток) от первоначально заявленной. Видимо решил, что если платит государство, от надо постараться взять по максимуму.
Военные от такой наглости охренели, и послали Дуркисяна на три буквы, а конкретно — в Суд, где у него потребовали документы, подтверждающие, что такая сумма могла быть в том сейфе хотя бы теоретически. Тот, поняв, что переборщил, попробовал прикинуться ветошью и заявил, что все документы сгинули в пожаре, но он может предоставить фотографию, снятую в той самой заправке, где на заднем фоне, между ним и дядей Кареном, виден тот злополучный сейф, а раз сейф был, значит и деньги были.
Судья послал Дуркисяна с такими доказательствами на три других буквы и закрыл дело.
И вроде бы все закончилось, но, как говориться: «Осадочек остался.»

Так вот — к чему я начал про воздаяние?

Ночью жильцы многоквартирного дома были разбужены страшным грохотом и воем сигнализации. Неизвестные злоумышленники пробрались на крышу, и сбросили на автомобиль марки БМВ, принадлежащий гражданину Дуркисяну, закопчённый сейф, который пробил капот и вколотил двигатель в асфальт.
На боку сейфа размашистым почерком было накорябано: «Вот твой сундук, Флинт ебаный!»
Внутри сейфа были обнаружены документы на имя Дуркисяна и его ООО, а так же купюры и монеты на сумму около тысячи деноминированных рублей.

Сам Дуркисян утверждал, что видел на месте происшествия двух людей, подозрительно похожих на прапорщика Кукушку и Зампотеха, скрывшихся на белой «шестерке», подозрительно похожей на машину Зампотеха.
Однако, проведенной проверкой было установлено, что в это время Кукушка и Зампотех стояли в нарядах, ни на минуту не покидали территорию части, все время были на виду и даже закрывшись в туалете, продолжали поддерживать голосовой контакт, раздавая руководящие указания через дверь. Весь личный состав нарядов, а так же дежурный по части готовы подтвердить это под присягой.
Зампотеховская «шестерка» за ворота части так же не выезжала: прапорщик Ахмед…сов клялся бородой пророка, что примерно в то время, когда сейф падал, он сидел и курил прямо на ней. Даже рвался показать пятно на капоте, вытертое в пыли его штанами, и грязь на самих штанах.

Так что злоумышленники так и остались не найденными, зато нашелся сейф. Прикинув количество имевшейся в нем наличности, с количеством, указанной в исковом заявлении, прокуратура почесала в затылке и выдвинула против Дуркисяна обвинение в мошенничестве.

6

2 комментария к записи Кара небесная…

Гиря упала на голову. Не юмор.

Мы жили в Финляндии, они на Шри-Ланке. Сокурсник папы моего. ПГУ КГБ СССР, куда я не попал. Писал. Конец 80-х. Взрослые тусят, а шалопаи полулежат в спальне и смотрят по видаку «Чужие».

Рипли, Рипли. Младшей их дочке так страшно было, что прижалась ко мне, я её слегка обнял. Дети..

Прошли годы. Выдурилась. Сейчас таких называют «няшка». И вот гуляем мы по Рамстору тогда ещё был такой, и встретились. Она на меня запрыгнула, обнимашки, чмоки в щёчки. Вы бы видели выражение лица моей жены. Объясняю — друг семьи, в одной песочнице торты делали. Фух, тучи ушли, лицо приняло приятный пастельный оттенок.

Её папа в своё время предлагал мне стать замдиректора представительства.. не важно, Нокии, например. Но у меня уже были другие планы.

А вчера она не проснулась. 1981 г.р., 37 лет. Ничем не болела. Слёзы. Извините, что испортил вам настроение.

5

5 комментариев к записи Гиря упала на голову. Не юмор.

Страшная находка

Чем бы ещё с вами поделится? Могу предложить почитать, немножко. «Осколок планеты» не сильно заинтересовал, а если попробовать реальную историю, воспоминание? Почему бы и нет. 🙂

Страшная Находка:

Было это летом, в дни школьных каникул. Я точно не скажу, в каком именно году, но это был тот самый год, когда школьников до седьмого пота мучают романом «Война и Мир».
Тогда я проживал в деревне со своей бабушкой и моим другом, одноклассником. В нагрузку к летнему отдыху мы как раз взяли с собой этот толстый талмуд, который нам надо было закончить к сентябрю. Но каникулы есть каникулы, а лес есть лес. Ягода сама себя не соберёт, и вот в один прекрасный день мы собрались за ними.
В лес отправлялась целая сборная команда. Во-первых, мы — двое пацанов, и моя бабушка, во-вторых ещё две местные старушки, с которыми моя бабушка крепко сдружилась.
Наиболее хоженые места вокруг деревни давно имели свои собственные названия, которыми их наделяли местные жители: Бабий бор, Гачи, Роща, Рыжаково.

Одно из таких мест называлось «Высокие горы». На самом деле никаких гор там никогда не было. Так, цепочка небольших сопок прямо в лесу. От деревни до них надо было идти по лесной дорожке около двух километров.

На склонах этих сопок в изобилии произрастала брусника, за которой мы как раз и отправились. Там её было весьма и весьма много. В урожайный год траву украшал плотный красный ковёр.
Мы с другом, два конченных раздолбая, шли далеко впереди наших пожилых спутниц. На высокие горы мы пришли с большим отрывом от них, и, дабы не откладывать дело в долгий ящик, отправились к брусничникам.

А надо сказать, что по другую сторону сопок начиналось замшелое болото, которое простиралось на многие километры — Богданиха. Никакими дорогами в Богданихе не пахло, и в ней легко было заблудится.

Конечно, местные заядлые охотники проходили Богданиху насквозь. Но это здоровые и крепкие мужики, как минимум с компасом, а может и навигатором. Для них это несложный поход.

Вот на стыке Богданихи и Высоких гор и росла самая крупная брусника. Там и сям в земле зияли непонятно откуда взявшиеся ямы. Они появились давно, потому что и сами заросли мхом. Поперёк многих валялись поваленные сосновые стволы. Мы, молодые и резвые, двигались на пролом. Брёвна перешагивали, а ямы перепрыгивали.
Я имел тогда привычку, смотреть себе под ноги во время ходьбы. И вот, перепрыгивая очередную яму, я заметил, что на дне у неё лежит какое-то тряпьё. Ну лежит и лежит, ничего страшного, бывает. Но вдруг мурашки побежали у меня по спине. Потому, что я заметил среди этого тряпья человеческий череп.

«#$%@&#%!» (Невероятно!) — подумал я, и присмотрелся, остановившись на самом краю ямы.
В ней лежали простые синие шаровары, весьма ношенные и простая рубаха, тоже ношенная. Поодаль валялись два стоптанных башмака. Из рукавов рубахи и из штанин шаровар торчали соответственно кости рук и кости ног. Там же лежал череп, частично укрытый седыми волосами. По-видимому, кости лежали здесь уже очень давно, потому что на них не осталось ни одного клочка мяса. Либо оно сгнило, либо его растащили хищники и падальщики.

— Игорян, — позвал я друга, — ты тут ходил?
— Ну ходил, — крикнул он.
— Видел тут что-нибудь?
А, надо сказать, что одноклассник мой не отличался такой внимательностью.
— Ну видал, тряпьё там какое-то валяется.
— А вот ты пойди сюда, я тебе покажу, что это за тряпьё.

Игорь вернулся, и я обратил его внимание на кости. Что же дальше? По идее надо сообщить об этом взрослым, но как?
Если я крикну бабушке: «бабушка, иди сюда, тут человеческие кости лежат!», — она скорее всего не пойдёт. А сказать-то надо. Мы не придумали ничего лучше, как начать кричать нейтральное.

— Идите сюда!
— Что, вы там ягоды нашли? Тут же отозвалась моя бабушка.
— Иди иди, увидишь, — Туманно ответил я.

Из трёх пожилых женщин именно моя бабушка оказалась наиболее резвой. А может она просто была ближе, не важно. Важно то, что она подошла к самой яме. И вот тут-то мы ей и показали, что на самом деле мы нашли. Бабушка у меня интеллигентная, она не стала выкрикивать выражения вида «#@§&%». Она просто сделала тройной прыжок назад.
Естественно про эту находку было рассказано и остальным. Правда идти смотреть они отказались.

Всё же мы набрали ягод, собственно за чем мы и пришли на высокие горы. А эту яму просто обходили стороной, от греха подальше.
Час за часом этот день закончился. Конечно мы вспоминали порой про эту находку, но только на словах.

На следующий день около полудня мы сидели с другом в доме и играли в крестики-нолики. Не в стандартные, а в те, где надо пять подряд выстроить в одну линию. Мимо проехала какая-то машина. Я не обратил на неё особого внимания, потому что был мой ход. А она остановилась возле соседнего двора. Завязался какой-то разговор. Потом какие-то люди пошли к нашей калитке. Мой любопытный одноклассник вышел, посмотреть, кого это там принесло, но через минуту вернулся назад.

— Толян, знаешь кто это? Это менты.
— Да ладно.

Я бросил игру, быстро накинул на плечи курточку, и выбежал вслед за ним.
Возле калитки стояла моя бабушка и милиционер в форме.
— Так это вы, пацаны, в лесу труп нашли?
Ну шила в мешке не утаишь. Да и ничего преступного мы же не совершили. Но чорт побери, с какой невероятной скоростью разносятся тут слухи. Только сутки прошли с момента находки, и нате вам, пожалуйста, менты нагрянули. Отпираться мы не стали.

— Да, мы.
— Ну поехали тогда, покажете дорогу.
— Поехали.

Это была полноценная следственная группа. Следователь, помощник, водитель и оператор с камерой. Или не следователь, а оперуполномоченный, чорт их разберёт. Приехали они на служебном «козлике». Нашлось в нём место и для нас.
Я уже говорил, что в Пуйге плохие дороги? Так вот, милицейский водитель вообще не стеснялся в выражениях. Правда лично я ничего нового не услышал, у меня местная выучка. А вот мой друган подцепил словечко-другое.
Яму мы честно показали, ибо за одну ночь забыть такое невозможно. Сейчас я, наверное, эту самую яму не найду, пожалуй. Но так сколько лет уж прошло.
С нас сняли стандартные показания. Ну типа кто, откуда, при каких обстоятельствах нашли останки и т.п. Оператор всё заснял. Менты аккуратно сложили кости в черный пакет и погрузили его в багажник своего «козлика».

На том судьба бренных останков была вверена заботам государства. Я не знаю, что они там с ними делали, да и мне это неинтересно. Больше костей мы в лесу не находили, по крайней мере человеческих. А на нас потом из каждого двора местные жители пальцами показывали ещё с дюжину дней. Я так и слышал их осторожный шёпот.

— А вот те мальчики труп в лесу нашли.
— Не может быть!
— Правда-правда.

Потом слухи улеглись, и внимание людей переключилось на что-то другое.

Вам интересно, кто это был? Таки я знаю ответ на этот вопрос. От тех же ментов пришла информация. По приметам одежды и ещё каким-то, в общем почти год назад в некоторой деревне, с другой стороны Богданихи, пропала старушка. Ушла в лес и не вернулась. Искали, не нашли. И вот она, в яме на Высоких горах.
Скорее всего она заблудилась, и пыталась найти дорогу. Но вместо того, чтобы выйти к своим, еще глубже забиралась в болото. В итоге она пересекла Богданиху, и не дошла всего пару километров до человеческого жилья. А там либо сердце, либо голод. Потом дикие звери, черви и время превратили труп в чисто выбеленные кости.
Странно, что за год ни один местный житель не обнаружил её, ведь на «Высокие горы» ходит за ягодами немало народа.

Вот такая она, наша страшная находка.

4

4 комментария к записи Страшная находка

ПРО ТЕМПЕРАМЕНТ

ПРО ТЕМПЕРАМЕНТ
Вы знаете, что такое лошадиная сила? Добросовестный автомобилист скажет, что это единица мощности для расчёта транспортного налога. Зануда добавит, что она равна 735,49875 ваттам. Любой начинающий филолог-грековед плюнет в лицо обоим. И будет прав, потому, что «лошадиная сила» по-гречески будет звучать как Гиппократ.
Заслышав это имя, медики бросаются на колени. Стоматологи даже крестятся. Каждый человек, раз надевший белый халат, помнит эту клятву. Маляры – не в счёт, белый халат у них по недоразумению. Остальные клянутся. Клянутся не навредить больному. Хотя делать это уверенно получается только у патологоанатома.
Казалось бы – достаточно! Только в России врачей семьсот тысяч. Целая Тюмень врачей. И все клянутся! Вся Тюмень, включая стариков и грудных детей.
Нет, энергичный Гиппократ на достигнутом не остановился. Он ещё взял всё и поделил. Поделил людей на четыре типа темпераментов. Причем, не зная как нормально обосновать критерии, он неумело сослался на жидкости. Видимо, на то, что знал лучше всего. Названия тоже странные: холерик, флегматик, меланхолик и сангвиник. Набираем воздух – дальше будет страшно.

ХОЛЕРИК.
Я раньше тоже думал, что это больной холерой. Нет, это тип темперамента.
Человек резкий, как приступ диареи на ответственном совещании.
Он горяч и отходчив. Пока вы поняли, что сказали что-то для него обидное, он уже успел с вами подраться, помириться и взять в банке ипотечный кредит. Настроение его меняется быстрее, чем погода в Прибалтике.
Жена холерика передвигается по дому в берушах и очках для сна. Часто запирается на кухне, ножи предусмотрительно не точит.
В друзьях у холерика ходят флегматики и скандинавы.
На работе холерик незаменим как продавец-консультант в магазине горящих путёвок, хотя многие, наступив на горло призванию, работают руководителями крупных компаний.
Гиппократ считает, что в организме холерика преобладает жёлтая желчь. Проверить это пока не удалось, потому что ни один холерик добровольно на обследование не ложится.
Холерики основывают Петербург и пишут «Евгения Онегина», берут Измаил и открывают периодическую таблицу и водку. Чаще сначала открывают водку.
И не называйте холерика холериком в лицо – они этого не любят.

ФЛЕГМАТИК.
Пока холерик завоёвывает мир, флегматик открывает шпроты. Приглядитесь к своим знакомым. Если кто-то из них любит шпроты, почти наверняка это флегматик.
Он нетороплив и невозмутим. Когда в квартире обрушится потолок, флегматик не встрепенётся, пока побелкой не испачкает его тапочки. Даже когда испачкает, флегматик просто удивлённо поднимет глаза. Если реакция ярче, присмотритесь – возможно, перед вами скрытый холерик.
Флегматик постоянен в предпочтениях. Вы никогда не убедите его, что кока-кола лучше пепси – он лоялен только к одному бренду. Обычно это «Тархун».
Флегматик – однолюб, он любит только жену. Свою или чужую зависит от везения конкретной женщины.
Дружить флегматик может с кем угодно – ему всё равно. Этим пользуются изгои и отщепенцы, отвергнутые холериками и остальным миром.
Отлично работают ювелирами. Но в природе флегматиков гораздо больше, чем нужно ювелиров, поэтому некоторые представители этого типа трудятся авиадиспетчерами. В крайнем случае – агрономами.
Гиппократ уверен, что спокойным и медлительным флегматика делает преобладание в организме лимфы, или как говорили в его время, мокроты. Ерунда! Многие из флегматиков, которых я знал, были совершенно сухими.
При всей свое кажущейся нерасторопности флегматики, как правило, побеждают при Бородино и пишут басни про ворону и лисицу. И про квартет.
И ещё: никогда, не проверив, не подозревайте в собеседнике флегматика – возможно, человек просто спит.

МЕЛАНХОЛИК.
Вы тоже слышите плач? Оглядитесь вокруг – рядом меланхолик. Может быть, пошёл дождь, а может – человеку просто грустно.
Он раним, чувствителен, печален и боязлив. Не обижайте его, поводов для грусти у меланхолика хватает и без вас. Это вы можете бесчувственно смотреть, как солнце садится за горные хребты. Если для вас гибель «Титаника» – всего лишь кино, вы не меланхолик.
Он принципиально не смотрит футбол, чтобы не расстраиваться. Хотя, надо сказать, от игры отдельных команд плачут не только меланхолики.
У меланхолика повышенная потребность к сопереживанию, но женат он редко – такое унылое существо готовы терпеть немногие, а матерей Терез на всех не хватает.
На помощь приходят кошки. Меланхолик пользуется тем, что эти животные слабее человека, и насильно с ними дружит. Из дома не выпускает, чтобы неразумное животное не простудилось, а главное – не убежало навсегда.
Из меланхолика выходят неплохие критики и ревизоры. Если меланхолику посчастливилось родиться женщиной, идеальная работа – профессиональная плакальщица на кладбище. Позволяет сочетать приятное с полезным.
Продолжая лжетеорию Гиппократа, стоит отметить, что грустным и боязливым человека делает преобладание в организме чёрной желчи. Выходит, меланхолика от холерика отличает только цвет этой самой желчи? Вот как он это проверял? Или, вскрывая желчные пузыри в греческом морге, великий врач вспоминал особенности поведения покойного? Остаётся много вопросов.
При этом даже меланхолики оставляют значимые следы. Замечая очевидное несовершенство, они формулируют теорию происхождения человека от обезьяны, пишут про мёртвые души и создают гениальные похоронные марши. Последнее, впрочем, неудивительно.

САНГВИНИК.
Что, думали, нет у Гиппократа нормальных типов? Значит, вы – меланхолик. А тип такой есть. Это сангвиник. Живой, подвижный, легко переживающий неудачи, ну просто прелесть, а не человек!
Энергичный, работоспособный и уравновешенный.
Характер выдержанный.
С товарищами по работе поддерживает хорошие отношения.
Безукоризненно выполняет служебный долг.
Беспощаден к врагам Рейха.
Как правило, отличный спортсмен.
Обычно счастливо женат и в связях, порочащих его, не замечен.
Идеальная работа для сангвиника – Президент Российской Федерации. Позиция редкая, но и сангвиников настоящих в жизни немного.
Если человек считает себя сангвиником, скорее всего, это холерик с зачатками мании величия. Вообще, быть сангвиником – мечта каждого холерика и меланхолика. Флегматику всё равно.
Вы будете смеяться, но по Гиппократу в организме сангвиника преобладает кровь. Да-да, это она делает человека подвижным и весёлым. Не пот или слюни, чего вполне можно было бы ожидать от креативного грека, а кровь.
Сангвиники пишут гениальную музыку, за что их, как правило, травит меланхолик-Сальери. Чтобы быть объективными, скажем также, что сангвиники проигрывают флегматикам Бородинскую битву. Да и битву при Ватерлоо тоже.

P.S. В заключение – простой пример для наглядности:
Если холерик в сердцах разобьёт тарелку, то меланхолик будет горевать об утраченной посуде, а сангвиник соберёт и выбросит осколки. А флегматик просто не обратит на это внимания.

© Сергей Марковский

5

5 комментариев к записи ПРО ТЕМПЕРАМЕНТ